нграде. Егор Петрович одобрял эти Ванины мысли. Он
считал, что из Вани выйдет художник-ботаник, или, как он выражался, -
"флорист". Есть же художники-анималисты, бесподобно рисующие зверей. Почему
бы не появиться художнику, который перенесет на полотно все разнообразие
растительного мира!
Один только раз Ваня приезжал в отпуск. Варвара Яковлевна не могла на
него наглядеться: синяя куртка летчика, темные глаза, голубые петлицы,
серебряные крылья на рукавах, а сам весь черный, загорелый, но все такой же
застенчивый. Да, мало переменила его военная служба!
Весь отпуск Ваня ходил с Егором Петровичем за город, в сухие горы,
собирал растения и много рисовал красками. Варвара Яковлевна развесила его
рисунки на стенах. Сразу же в доме повеселело, будто открыли много маленьких
окон и за каждым из них засинел клочок неба и задул теплый ветер.
Война началась так странно, что Варвара Яковлевна сразу ничего и не
поняла. В воскресенье она пошла за город, чтобы нарвать мяты, а когда
вернулась, то только ахнула. Около своего дома стоял на табурете Егор
Петрович и мазал белую стенку жидкой грязью, разведенной в ведре. Сначала
Варвара Яковлевна подумала, что Егор Петрович совсем зачудил (чудачества у
него были и раньше), но тут же увидела и всех остальных соседей. Они тоже
торопливо замазывали коричневой грязью - под цвет окружающей земли - стены
своих домов.
А вечером впервые не зажглись маяки. Только тусклые звезды светили в
море. В домах не было ни одного огня. До рассвета внизу, в городе, лаяли,
как в темном погребе, встревоженные собаки. Над головой все гудел-кружился
самолет, охраняя город от немецких бомбардировщиков.
Все было неожиданно, страшно. Варвара Яковлевна сидела до утра на
пороге дома, прислушивалась и думала о Ване. Она не плакала. Егор Петрович
шагал по своему саду и кашлял. Иногда он уходил в дом покурить, но долго там
не оставался и снова выходил в сад. Изредка с невысоких гор задувал ветер,
доносил блеяние коз, запах травы, и Варвара Яковлевна говорила про себя:
"Неужто война?"
Перед рассветом с моря долетел короткий гром. Потом второй, третий...
По всем дворам торопливо заговорили люди - Карантин не спал. Никто не мог
объяснить толком, что происходило за черным горизонтом. Все говорили только,
что ночью, в темноте, человеку легче на сердце, безопаснее, будто ночь
бережет людей от беды.
Быстро прошло тревожное, грозное лето. Война приближалась к городу. От
Вани не было ни писем, ни телеграмм. Варвара Яковлевна, несмотря на
старость, добровольно вернулась к прежней работе: служила сестрой в
госпитале. Так же, как все, она привыкла к черным самолетам, свисту бомб,
звону стекла, всепроникающей пыли после взрывов, к темноте, когда ей
приходилось ощупью кипятить в кухоньке чай.
Осенью немцы заняли город. Варвара Яковлевна осталась в своем домике на
Карантине, не успела уйти. Остался и Егор Петрович.
На второй день немецкие солдаты оцепили Карантин. Они молча обходили
дома, быстро заглядывали во все углы, забирали муку, теплые вещи, а у Егора
Петровича взяли даже старый медный микроскоп. Все это они делали так, будто
в домах никого не было, даже ни разу не взглянув на хозяев.
Во рву за Ближним мысом почти каждый день расстреливали евреев; многих
из них Варвара Яковлевна знала.
У Варвары Яковлевны начала дрожать
считал, что из Вани выйдет художник-ботаник, или, как он выражался, -
"флорист". Есть же художники-анималисты, бесподобно рисующие зверей. Почему
бы не появиться художнику, который перенесет на полотно все разнообразие
растительного мира!
Один только раз Ваня приезжал в отпуск. Варвара Яковлевна не могла на
него наглядеться: синяя куртка летчика, темные глаза, голубые петлицы,
серебряные крылья на рукавах, а сам весь черный, загорелый, но все такой же
застенчивый. Да, мало переменила его военная служба!
Весь отпуск Ваня ходил с Егором Петровичем за город, в сухие горы,
собирал растения и много рисовал красками. Варвара Яковлевна развесила его
рисунки на стенах. Сразу же в доме повеселело, будто открыли много маленьких
окон и за каждым из них засинел клочок неба и задул теплый ветер.
Война началась так странно, что Варвара Яковлевна сразу ничего и не
поняла. В воскресенье она пошла за город, чтобы нарвать мяты, а когда
вернулась, то только ахнула. Около своего дома стоял на табурете Егор
Петрович и мазал белую стенку жидкой грязью, разведенной в ведре. Сначала
Варвара Яковлевна подумала, что Егор Петрович совсем зачудил (чудачества у
него были и раньше), но тут же увидела и всех остальных соседей. Они тоже
торопливо замазывали коричневой грязью - под цвет окружающей земли - стены
своих домов.
А вечером впервые не зажглись маяки. Только тусклые звезды светили в
море. В домах не было ни одного огня. До рассвета внизу, в городе, лаяли,
как в темном погребе, встревоженные собаки. Над головой все гудел-кружился
самолет, охраняя город от немецких бомбардировщиков.
Все было неожиданно, страшно. Варвара Яковлевна сидела до утра на
пороге дома, прислушивалась и думала о Ване. Она не плакала. Егор Петрович
шагал по своему саду и кашлял. Иногда он уходил в дом покурить, но долго там
не оставался и снова выходил в сад. Изредка с невысоких гор задувал ветер,
доносил блеяние коз, запах травы, и Варвара Яковлевна говорила про себя:
"Неужто война?"
Перед рассветом с моря долетел короткий гром. Потом второй, третий...
По всем дворам торопливо заговорили люди - Карантин не спал. Никто не мог
объяснить толком, что происходило за черным горизонтом. Все говорили только,
что ночью, в темноте, человеку легче на сердце, безопаснее, будто ночь
бережет людей от беды.
Быстро прошло тревожное, грозное лето. Война приближалась к городу. От
Вани не было ни писем, ни телеграмм. Варвара Яковлевна, несмотря на
старость, добровольно вернулась к прежней работе: служила сестрой в
госпитале. Так же, как все, она привыкла к черным самолетам, свисту бомб,
звону стекла, всепроникающей пыли после взрывов, к темноте, когда ей
приходилось ощупью кипятить в кухоньке чай.
Осенью немцы заняли город. Варвара Яковлевна осталась в своем домике на
Карантине, не успела уйти. Остался и Егор Петрович.
На второй день немецкие солдаты оцепили Карантин. Они молча обходили
дома, быстро заглядывали во все углы, забирали муку, теплые вещи, а у Егора
Петровича взяли даже старый медный микроскоп. Все это они делали так, будто
в домах никого не было, даже ни разу не взглянув на хозяев.
Во рву за Ближним мысом почти каждый день расстреливали евреев; многих
из них Варвара Яковлевна знала.
У Варвары Яковлевны начала дрожать