ависимость таитян?
Что в этом опасного или дурного? В каких завистливых или
приспособленческих мозгах может появиться мысль о необходимости вычеркнуть
из человеческой и, в частности, нашей культуры плеяду блистательных
художников?
После встречи в поезде с художником я приехал в Ленинград. Снова
открылись передо мной торжественные ансамбли его площадей и пропорциональных
зданий.
Я подолгу всматривался в них, стараясь разгадать их архитектурную тайну.
Она заключалась в том, что эти здания производили впечатление величия, на
самом же деле они были не велики. Одна из самых замечательных построек -
здание Главного штаба, вытянутое плавной дугой против Зимнего дворца, по
своей высоте не превышает четырехэтажного дома. А между тем оно гораздо
величественнее любого высотного дома Москвы.
Разгадка была простая. Величественность зданий зависела от их
соразмерности, гармонических пропорций и от небольшого числа украшений -
оконных наличников, картушей и барельефов.
Всматриваясь в эти здания, понимаешь, что хороший вкус - это прежде всего
чувство меры.
Я уверен, что эти же законы соразмерности частей, отсутствия всего
лишнего, небольшого числа украшений, простоты, при которой видна и
доставляет истинное наслаждение каждая линия, - все это имеет некоторое
отношение и к прозе.
Писатель, полюбивший совершенство классических архитектурных форм, не
допустит в своей прозе тяжеловесной и неуклюжей композиции. Он будет
добиваться соразмерности частей и строгости словесного рисунка. Он будет
избегать обилия разжижающих прозу украшений -так называемого орнаментального
стиля.
Композиция прозаической вещи должна быть доведена до такого состояния,
чтобы ничего нельзя было выбросить и ничего прибавить без того, чтобы не
нарушился смысл повествования и закономерное течение событий.
Как всегда в Ленинграде, больше всего времени я провел в Русском музее и
Эрмитаже.
Легкий сумрак Эрмитажных зал, тронутый темной позолотой, казался мне
священным. Я входил в Эрмитаж как в хранилище человеческого гения. В
Эрмитаже я впервые, еще юношей, почувствовал счастье быть человеком. И
понял, как человек может быть велик и хорош.
Первое время я терялся среди пышного шествия художников. У меня кружилась
голова от обилия и густоты красок, и, чтобы отдохнуть, я уходил в зал, где
была выставлена скульптура.
Там я сидел очень долго. И чем больше я смотрел на статуи безвестных
эллинских ваятелей или на едва заметно улыбавшихся женщин Каковы, тем яснее
понимал, что вся эта скульптура - зов к прекрасному в самом себе, что она
предвестница чистейшей утренней зари человечества. Тогда поэзия будет
властвовать над сердцами и социальный строй - тот строй, к которому мы идем
через годы труда, забот и душевного напряжения, - будет основан на красоте
справедливости, красоте ума, сердца, человеческих отношений и человеческого
тела.
Наша дорога - в золотой век. Он будет. Досадно, конечно, что мы не
доживем до него. Но мы должны быть счастливы тем, что ветер этого века уже
шумит вокруг нас и заставляет сильнее биться наши сердца.
Недаром Гейне приходил в Лувр, часами просиживал около статуи Венеры
Милосской и плакал.
О чем? О поруганном совершенстве человека. О том, что путь к совершенству
тяжел и далек и ему, Гейне, отдав
Что в этом опасного или дурного? В каких завистливых или
приспособленческих мозгах может появиться мысль о необходимости вычеркнуть
из человеческой и, в частности, нашей культуры плеяду блистательных
художников?
После встречи в поезде с художником я приехал в Ленинград. Снова
открылись передо мной торжественные ансамбли его площадей и пропорциональных
зданий.
Я подолгу всматривался в них, стараясь разгадать их архитектурную тайну.
Она заключалась в том, что эти здания производили впечатление величия, на
самом же деле они были не велики. Одна из самых замечательных построек -
здание Главного штаба, вытянутое плавной дугой против Зимнего дворца, по
своей высоте не превышает четырехэтажного дома. А между тем оно гораздо
величественнее любого высотного дома Москвы.
Разгадка была простая. Величественность зданий зависела от их
соразмерности, гармонических пропорций и от небольшого числа украшений -
оконных наличников, картушей и барельефов.
Всматриваясь в эти здания, понимаешь, что хороший вкус - это прежде всего
чувство меры.
Я уверен, что эти же законы соразмерности частей, отсутствия всего
лишнего, небольшого числа украшений, простоты, при которой видна и
доставляет истинное наслаждение каждая линия, - все это имеет некоторое
отношение и к прозе.
Писатель, полюбивший совершенство классических архитектурных форм, не
допустит в своей прозе тяжеловесной и неуклюжей композиции. Он будет
добиваться соразмерности частей и строгости словесного рисунка. Он будет
избегать обилия разжижающих прозу украшений -так называемого орнаментального
стиля.
Композиция прозаической вещи должна быть доведена до такого состояния,
чтобы ничего нельзя было выбросить и ничего прибавить без того, чтобы не
нарушился смысл повествования и закономерное течение событий.
Как всегда в Ленинграде, больше всего времени я провел в Русском музее и
Эрмитаже.
Легкий сумрак Эрмитажных зал, тронутый темной позолотой, казался мне
священным. Я входил в Эрмитаж как в хранилище человеческого гения. В
Эрмитаже я впервые, еще юношей, почувствовал счастье быть человеком. И
понял, как человек может быть велик и хорош.
Первое время я терялся среди пышного шествия художников. У меня кружилась
голова от обилия и густоты красок, и, чтобы отдохнуть, я уходил в зал, где
была выставлена скульптура.
Там я сидел очень долго. И чем больше я смотрел на статуи безвестных
эллинских ваятелей или на едва заметно улыбавшихся женщин Каковы, тем яснее
понимал, что вся эта скульптура - зов к прекрасному в самом себе, что она
предвестница чистейшей утренней зари человечества. Тогда поэзия будет
властвовать над сердцами и социальный строй - тот строй, к которому мы идем
через годы труда, забот и душевного напряжения, - будет основан на красоте
справедливости, красоте ума, сердца, человеческих отношений и человеческого
тела.
Наша дорога - в золотой век. Он будет. Досадно, конечно, что мы не
доживем до него. Но мы должны быть счастливы тем, что ветер этого века уже
шумит вокруг нас и заставляет сильнее биться наши сердца.
Недаром Гейне приходил в Лувр, часами просиживал около статуи Венеры
Милосской и плакал.
О чем? О поруганном совершенстве человека. О том, что путь к совершенству
тяжел и далек и ему, Гейне, отдав