то я выписал из "Пeсней мстителя". С воцаренiем
же большевиков лиры поэтов зазвучали уж совсeм по хамски:
Сорвали мы корону
Со стараго Кремля!
За заборами низкорослыми
Гребем мы огненными веслами!
Это ли не чудо: низкорослые заборы. И дальше:
Взяли мы в шапкe
Нахально сeли,
Ногу на ногу задрав!
Исуса -- на крест, а Варраву
Под руки -- и по Тверскому!
___
Я был в Петербургe в послeднiй раз, -- в послeднiй раз в жизни!-- в
началe апрeля 17-го года, в дни прieзда Ленина. Я был тогда, между прочим,
на открытiи выставки финских картин. Там собрался "весь Петербург" во главe
с нашими тогдашними министрами Временнаго Правительства, знаменитыми
думскими депутатами и говорились финнам истерически подобострастныя рeчи. А
затeм я присутствовал на банкетe в честь финнов. И, Бог мой, до чего ладно и
многозначительно связалось все то, что я видeл тогда в Петербургe, с тeм
гомерическим безобразiем, в которое вылился банкет! Собрались на него всe тe
же, весь "цвeт русской 53 интеллигенцiи", то есть знаменитые художники,
артисты, писатели, общественные дeятели, министры, депутаты и один высокiй
иностранный представитель, именно посол Францiи. Но надо всeми возобладал
Маяковскiй. Я сидeл за ужином с Горьким и финским художником Галленом. И
начал Маяковскiй с того, что вдруг подошел к нам, вдвинул стул между нами и
стал eсть с наших тарелок и пить из наших бокалов; Галлен глядeл на него во
всe глаза -- так, как глядeл бы он, вeроятно, на лошадь, если бы ее,
напримeр, ввели в эту банкетную залу. Горькiй хохотал. Я отодвинулся.
-- Вы меня очень ненавидите? -- весело спросил меня Маяковскiй.
Я отвeтил, что нeт: "Слишком много чести было бы вам!" Он раскрыл свой
корытообразный рот, чтобы сказать что-то еще, но тут поднялся для
оффицiальнаго тоста Милюков, наш тогдашнiй министр иностранных дал, и
Маяковскiй кинулся к нему, к серединe стола. А там вскочил на стул и так
похабно заорал что-то, что Милюков опeшил. Через секунду, оправившись, он
снова провозгласил: "Господа!" Но Маяковскiй заорал пуще прежняго. И Милюков
развел руками и сeл. Но тут поднялся французскiй посол. Очевидно, он был
вполнe увeрен, что уж перед ним-то русскiй хулиган спасует. Как бы не так!
Маяковскiй мгновенно заглушил его еще болeе зычным ревом. Но мало того,
тотчас началось дикое и безсмысленное неистовство и в залe: сподвижники
Маяковскаго тоже заорали и стали бить сапогами в пол, кулаками по столу,
стали хохотать, выть, визжать, хрюкать. И вдруг все покрыл истинно
трагическiй вопль какого-то финского художника, 54 похожаго на бритаго
моржа. Уже хмельной и смертельно блeдный, он, очевидно, потрясенный до
глубины души этим излишеством свинства, стал что есть силы и буквально со
слезами кричать одно из русских слов, ему извeстных:
-- Много! Многоо! Многоо!
Одноглазый пещерный Полифем, к которому попал Одиссей в своих
странствiях, намeревался сожрать Одиссея. Маяковскаго еще в гимназiи
пророчески прозвали Идiотом Полифемовичем. Маяковскiй и прочiе тоже были
довольно прожорливы и весьма сильны своим одноглазiем. Маяковскiе казались
нeкоторое время только площадными шутами. Но не даром Маяковскiй назвал себя
футуристом, то есть человeком будущаго: он уже чуял, что полифемское будущее
же большевиков лиры поэтов зазвучали уж совсeм по хамски:
Сорвали мы корону
Со стараго Кремля!
За заборами низкорослыми
Гребем мы огненными веслами!
Это ли не чудо: низкорослые заборы. И дальше:
Взяли мы в шапкe
Нахально сeли,
Ногу на ногу задрав!
Исуса -- на крест, а Варраву
Под руки -- и по Тверскому!
___
Я был в Петербургe в послeднiй раз, -- в послeднiй раз в жизни!-- в
началe апрeля 17-го года, в дни прieзда Ленина. Я был тогда, между прочим,
на открытiи выставки финских картин. Там собрался "весь Петербург" во главe
с нашими тогдашними министрами Временнаго Правительства, знаменитыми
думскими депутатами и говорились финнам истерически подобострастныя рeчи. А
затeм я присутствовал на банкетe в честь финнов. И, Бог мой, до чего ладно и
многозначительно связалось все то, что я видeл тогда в Петербургe, с тeм
гомерическим безобразiем, в которое вылился банкет! Собрались на него всe тe
же, весь "цвeт русской 53 интеллигенцiи", то есть знаменитые художники,
артисты, писатели, общественные дeятели, министры, депутаты и один высокiй
иностранный представитель, именно посол Францiи. Но надо всeми возобладал
Маяковскiй. Я сидeл за ужином с Горьким и финским художником Галленом. И
начал Маяковскiй с того, что вдруг подошел к нам, вдвинул стул между нами и
стал eсть с наших тарелок и пить из наших бокалов; Галлен глядeл на него во
всe глаза -- так, как глядeл бы он, вeроятно, на лошадь, если бы ее,
напримeр, ввели в эту банкетную залу. Горькiй хохотал. Я отодвинулся.
-- Вы меня очень ненавидите? -- весело спросил меня Маяковскiй.
Я отвeтил, что нeт: "Слишком много чести было бы вам!" Он раскрыл свой
корытообразный рот, чтобы сказать что-то еще, но тут поднялся для
оффицiальнаго тоста Милюков, наш тогдашнiй министр иностранных дал, и
Маяковскiй кинулся к нему, к серединe стола. А там вскочил на стул и так
похабно заорал что-то, что Милюков опeшил. Через секунду, оправившись, он
снова провозгласил: "Господа!" Но Маяковскiй заорал пуще прежняго. И Милюков
развел руками и сeл. Но тут поднялся французскiй посол. Очевидно, он был
вполнe увeрен, что уж перед ним-то русскiй хулиган спасует. Как бы не так!
Маяковскiй мгновенно заглушил его еще болeе зычным ревом. Но мало того,
тотчас началось дикое и безсмысленное неистовство и в залe: сподвижники
Маяковскаго тоже заорали и стали бить сапогами в пол, кулаками по столу,
стали хохотать, выть, визжать, хрюкать. И вдруг все покрыл истинно
трагическiй вопль какого-то финского художника, 54 похожаго на бритаго
моржа. Уже хмельной и смертельно блeдный, он, очевидно, потрясенный до
глубины души этим излишеством свинства, стал что есть силы и буквально со
слезами кричать одно из русских слов, ему извeстных:
-- Много! Многоо! Многоо!
Одноглазый пещерный Полифем, к которому попал Одиссей в своих
странствiях, намeревался сожрать Одиссея. Маяковскаго еще в гимназiи
пророчески прозвали Идiотом Полифемовичем. Маяковскiй и прочiе тоже были
довольно прожорливы и весьма сильны своим одноглазiем. Маяковскiе казались
нeкоторое время только площадными шутами. Но не даром Маяковскiй назвал себя
футуристом, то есть человeком будущаго: он уже чуял, что полифемское будущее