шейке; все в ней скромно, все в
ней - тайное, неизъяснимое чувство вкуса. Как мила ее грациозная походка!
как музыкален шум ее шагов и простенького платья! как хороша рука ее,
стиснутая волосяным браслетом! Она говорит ему со слезою на глазах: "Не
презирайте меня: я вовсе не та, за которую вы принимаете меня. Взгляните на
меня, взгляните пристальнее и скажите: разве я способна к тому, что вы
думаете?" - "О! нет, нет! пусть тот, кто осмелится подумать, пусть тот..."
Но он проснулся, растроганный, растерзанный, с слезами на глазах. "Лучше бы
ты вовсе не существовала! не жила в мире, а была бы создание вдохновенного
художника! Я бы не отходил от холста, я бы вечно глядел на тебя и целовал
бы тебя. Я бы жил и дышал тобою, как прекраснейшею мечтою, и я бы был тогда
счастлив. Никаких бы желаний не простирал далее. Я бы призывал тебя, как
ангела-хранителя, пред сном и бдением, и тебя бы ждал я, когда бы случилось
изобразить божественное и святое. Но теперь... какая ужасная жизнь! Что
пользы в том, что она живет? Разве жизнь сумасшедшего приятна его
родственникам и друзьям, некогда его любившим? Боже, что за жизнь наша!
вечный раздор мечты с существенностью!" Почти такие мысли занимали его
беспрестанно. Ни о чем он не думал, даже почти ничего не ел и с
нетерпением, со страстию любовника ожидал вечера и желанного видения.
Беспрестанное устремление мыслей к одному наконец взяло такую власть над
всем бытием его и воображением, что желанный образ являлся ему почти каждый
день, всегда в положении противоположном действительности, потому что мысли
его были совершенно чисты, как мысли ребенка. Чрез эти сновидения самый
предмет как-то более делался чистым и вовсе преображался.
Приемы опиума еще более раскалили его мысли, и если был когда-нибудь
влюбленный до последнего градуса безумия, стремительно, ужасно,
разрушительно, мятежно, то этот несчастный был он.
Из всех сновидений одно было радостнее для него всех: ему
представилась его мастерская, он так был весел, с таким наслаждением сидел
с палитрою в руках! И она тут же. Она была уже его женою. Она сидела возле
него, облокотившись прелестным локотком своим на спинку его стула, и
смотрела на его работу. В ее глазах, томных, усталых, написано было бремя
блаженства; все в комнате его дышало раем; было так светло, так убрано.
Создатель! она склонила к нему на грудь прелестную свою головку... Лучшего
сна он еще никогда не видывал. Он встал после него как-то свежее и менее
рассеянный, нежели прежде. В голове его родились странные мысли. "Может
быть, - думал он, - она вовлечена каким-нибудь невольным ужасным случаем в
разврат; может быть, движения души ее склонны к раскаянию; может быть, она
желала бы сама вырваться из ужасного состояния своего. И неужели равнодушно
допустить ее гибель, и притом тогда, когда только стоит подать руку, чтобы
спасти ее от потопления?" Мысли его простирались еще далее. "Меня никто не
знает, - говорил он сам себе, - да и кому какое до меня дело, да и мне тоже
нет до них дела. Если она изъявит чистое раскаяние и переменит жизнь свою,
я женюсь тогда на ней. Я должен на ней жениться и, верно, сделаю гораздо
лучше, нежели многие, которые женятся на своих ключницах и даже часто на
самых презренных тварях. Но мой подвиг будет бескорыстен и может быть даже
великим. Я возвращу миру прекраснейшее его украшение".
Составивши такой легкомысленный план, он почувствовал краску,
вспыхнувшую на его лице; он подошел к зеркалу и и
ней - тайное, неизъяснимое чувство вкуса. Как мила ее грациозная походка!
как музыкален шум ее шагов и простенького платья! как хороша рука ее,
стиснутая волосяным браслетом! Она говорит ему со слезою на глазах: "Не
презирайте меня: я вовсе не та, за которую вы принимаете меня. Взгляните на
меня, взгляните пристальнее и скажите: разве я способна к тому, что вы
думаете?" - "О! нет, нет! пусть тот, кто осмелится подумать, пусть тот..."
Но он проснулся, растроганный, растерзанный, с слезами на глазах. "Лучше бы
ты вовсе не существовала! не жила в мире, а была бы создание вдохновенного
художника! Я бы не отходил от холста, я бы вечно глядел на тебя и целовал
бы тебя. Я бы жил и дышал тобою, как прекраснейшею мечтою, и я бы был тогда
счастлив. Никаких бы желаний не простирал далее. Я бы призывал тебя, как
ангела-хранителя, пред сном и бдением, и тебя бы ждал я, когда бы случилось
изобразить божественное и святое. Но теперь... какая ужасная жизнь! Что
пользы в том, что она живет? Разве жизнь сумасшедшего приятна его
родственникам и друзьям, некогда его любившим? Боже, что за жизнь наша!
вечный раздор мечты с существенностью!" Почти такие мысли занимали его
беспрестанно. Ни о чем он не думал, даже почти ничего не ел и с
нетерпением, со страстию любовника ожидал вечера и желанного видения.
Беспрестанное устремление мыслей к одному наконец взяло такую власть над
всем бытием его и воображением, что желанный образ являлся ему почти каждый
день, всегда в положении противоположном действительности, потому что мысли
его были совершенно чисты, как мысли ребенка. Чрез эти сновидения самый
предмет как-то более делался чистым и вовсе преображался.
Приемы опиума еще более раскалили его мысли, и если был когда-нибудь
влюбленный до последнего градуса безумия, стремительно, ужасно,
разрушительно, мятежно, то этот несчастный был он.
Из всех сновидений одно было радостнее для него всех: ему
представилась его мастерская, он так был весел, с таким наслаждением сидел
с палитрою в руках! И она тут же. Она была уже его женою. Она сидела возле
него, облокотившись прелестным локотком своим на спинку его стула, и
смотрела на его работу. В ее глазах, томных, усталых, написано было бремя
блаженства; все в комнате его дышало раем; было так светло, так убрано.
Создатель! она склонила к нему на грудь прелестную свою головку... Лучшего
сна он еще никогда не видывал. Он встал после него как-то свежее и менее
рассеянный, нежели прежде. В голове его родились странные мысли. "Может
быть, - думал он, - она вовлечена каким-нибудь невольным ужасным случаем в
разврат; может быть, движения души ее склонны к раскаянию; может быть, она
желала бы сама вырваться из ужасного состояния своего. И неужели равнодушно
допустить ее гибель, и притом тогда, когда только стоит подать руку, чтобы
спасти ее от потопления?" Мысли его простирались еще далее. "Меня никто не
знает, - говорил он сам себе, - да и кому какое до меня дело, да и мне тоже
нет до них дела. Если она изъявит чистое раскаяние и переменит жизнь свою,
я женюсь тогда на ней. Я должен на ней жениться и, верно, сделаю гораздо
лучше, нежели многие, которые женятся на своих ключницах и даже часто на
самых презренных тварях. Но мой подвиг будет бескорыстен и может быть даже
великим. Я возвращу миру прекраснейшее его украшение".
Составивши такой легкомысленный план, он почувствовал краску,
вспыхнувшую на его лице; он подошел к зеркалу и и