казывать отличные руки, поправляя галстук, дамы так были воздушны, так
погружены в совершенное самодовольство и упоение, так очаровательно
потупляли глаза, что... но один уже смиренный вид Пискарева,
прислонившегося с боязнию к колонне, показывал, что он растерялся вовсе. В
это время толпа обступила танцующую группу. Они неслись, увитые прозрачным
созданием Парижа, в платьях, сотканных из самого воздуха; небрежно касались
они блестящими ножками паркета и были более эфирны, нежели если бы вовсе
его не касались. Но одна между ими всех лучше, всех роскошнее и
блистательнее одета. Невыразимое, самое тонкое сочетание вкуса разлилось во
всем ее уборе, и при всем том она, казалось, вовсе о нем не заботилась и
оно вылилось невольно, само собою. Она и глядела и не глядела на
обступившую толпу зрителей, прекрасные длинные ресницы опустились
равнодушно, и сверкающая белизна лица ее еще ослепительнее бросилась в
глаза, когда легкая тень осенила при наклоне головы очаровательный лоб ее.
Пискарев употребил все усилия, чтобы раздвинуть толпу и рассмотреть
ее; но, к величайшей досаде, какая-то огромная голова с темными курчавыми
волосами заслоняла ее беспрестанно; притом толпа его притиснула так, что он
не смел податься вперед, не смел попятиться назад, опасаясь толкнуть
каким-нибудь образом какого-нибудь тайного советника. Но вот он
продрался-таки вперед и взглянул на свое платье, желая прилично оправиться.
Творец небесный, что это! На нем был сюртук и весь запачканный красками:
спеша ехать, он позабыл даже переодеться в пристойное платье. Он покраснел
до ушей и, потупив голову, хотел провалиться, но провалиться решительно
было некуда: камер-юнкеры в блестящем костюме сдвинулись позади его
совершенною стеною. Он уже желал быть как можно подалее от красавицы с
прекрасным лбом и ресницами. Со страхом поднял он глаза посмотреть, не
глядит ли она на него: боже! она стоит перед ним... Но что это? что это?
"Это она!" - вскрикнул он почти во весь голос. В самом деле, это была она,
та самая, которую встретил он на Невском и которую проводил к ее жилищу.
Она подняла между тем свои ресницы и глянула на всех своим ясным
взглядом. "Ай, ай, ай, как хороша!.." - мог только выговорить он с
захватившимся дыханием. Она обвела своими глазами весь круг, наперерыв
жаждавший остановить ее внимание, но с каким-то утомлением и невниманием
она скоро отвратила их и встретилась с глазами Пискарева. О, какое небо!
какой рай! дай силы, создатель, перенести это! жизнь не вместит его, он
разрушит и унесет душу! Она подала знак, но не рукою, не наклонением
головы, нет, в ее сокрушительных глазах выразился этот знак таким тонким
незаметным выражением, что никто не мог его видеть, но он видел, он понял
его. Танец длиля долго; утомленная музыка, казалось, вовсе погасала и
замирала, и опять вырывалась, визжала и гремела; наконец - конец! Она села,
грудь ее воздымалась под тонким дымом газа; рука ее (создатель, какая
чудесная рука!) упала на колени, сжала под собою ее воздушное платье, и
платье под нею, казалось, стало дышать музыкою, и тонкий сиреневый цвет его
еще виднее означал яркую белизну этой прекрасной руки. Коснуться бы только
ее - и ничего больше! Никаких других желаний - они все дерзки... Он стоял у
ней за стулом, не смея говорить, не смея дышать.
- Вам было скучно? - произнесла она. - Я также скучала. Я замечаю, что
вы меня ненавидите... - прибавила она, потупив свои длинные ресницы.
- Вас ненавидеть
погружены в совершенное самодовольство и упоение, так очаровательно
потупляли глаза, что... но один уже смиренный вид Пискарева,
прислонившегося с боязнию к колонне, показывал, что он растерялся вовсе. В
это время толпа обступила танцующую группу. Они неслись, увитые прозрачным
созданием Парижа, в платьях, сотканных из самого воздуха; небрежно касались
они блестящими ножками паркета и были более эфирны, нежели если бы вовсе
его не касались. Но одна между ими всех лучше, всех роскошнее и
блистательнее одета. Невыразимое, самое тонкое сочетание вкуса разлилось во
всем ее уборе, и при всем том она, казалось, вовсе о нем не заботилась и
оно вылилось невольно, само собою. Она и глядела и не глядела на
обступившую толпу зрителей, прекрасные длинные ресницы опустились
равнодушно, и сверкающая белизна лица ее еще ослепительнее бросилась в
глаза, когда легкая тень осенила при наклоне головы очаровательный лоб ее.
Пискарев употребил все усилия, чтобы раздвинуть толпу и рассмотреть
ее; но, к величайшей досаде, какая-то огромная голова с темными курчавыми
волосами заслоняла ее беспрестанно; притом толпа его притиснула так, что он
не смел податься вперед, не смел попятиться назад, опасаясь толкнуть
каким-нибудь образом какого-нибудь тайного советника. Но вот он
продрался-таки вперед и взглянул на свое платье, желая прилично оправиться.
Творец небесный, что это! На нем был сюртук и весь запачканный красками:
спеша ехать, он позабыл даже переодеться в пристойное платье. Он покраснел
до ушей и, потупив голову, хотел провалиться, но провалиться решительно
было некуда: камер-юнкеры в блестящем костюме сдвинулись позади его
совершенною стеною. Он уже желал быть как можно подалее от красавицы с
прекрасным лбом и ресницами. Со страхом поднял он глаза посмотреть, не
глядит ли она на него: боже! она стоит перед ним... Но что это? что это?
"Это она!" - вскрикнул он почти во весь голос. В самом деле, это была она,
та самая, которую встретил он на Невском и которую проводил к ее жилищу.
Она подняла между тем свои ресницы и глянула на всех своим ясным
взглядом. "Ай, ай, ай, как хороша!.." - мог только выговорить он с
захватившимся дыханием. Она обвела своими глазами весь круг, наперерыв
жаждавший остановить ее внимание, но с каким-то утомлением и невниманием
она скоро отвратила их и встретилась с глазами Пискарева. О, какое небо!
какой рай! дай силы, создатель, перенести это! жизнь не вместит его, он
разрушит и унесет душу! Она подала знак, но не рукою, не наклонением
головы, нет, в ее сокрушительных глазах выразился этот знак таким тонким
незаметным выражением, что никто не мог его видеть, но он видел, он понял
его. Танец длиля долго; утомленная музыка, казалось, вовсе погасала и
замирала, и опять вырывалась, визжала и гремела; наконец - конец! Она села,
грудь ее воздымалась под тонким дымом газа; рука ее (создатель, какая
чудесная рука!) упала на колени, сжала под собою ее воздушное платье, и
платье под нею, казалось, стало дышать музыкою, и тонкий сиреневый цвет его
еще виднее означал яркую белизну этой прекрасной руки. Коснуться бы только
ее - и ничего больше! Никаких других желаний - они все дерзки... Он стоял у
ней за стулом, не смея говорить, не смея дышать.
- Вам было скучно? - произнесла она. - Я также скучала. Я замечаю, что
вы меня ненавидите... - прибавила она, потупив свои длинные ресницы.
- Вас ненавидеть