! мне? я...- хотел было произнесть совершенно
потерявшийся Пискарев и наговорил бы, верно, кучу самых несвязных слов, но
в это время подошел камергер с острыми и приятными замечаниями, с
прекрасным завитым на голове хохлом. Он довольно приятно показывал ряд
довольно недурных зубов и каждою остротою своею вбивал острый гвоздь в его
сердце. Наконец кто-то из посторонних, к счастию, обратился к камергеру с
каким-то вопросом.
- Как это несносно! - сказала она, подняв на него свои небесные
глаза.- Я сяду на другом конце зала; будьте там!
Она проскользнула между толпою и исчезла. Он как помешанный растолкал
толпу и был уже там.
Так, это она! она сидела, как царица, всех лучше, всех прекраснее, и
искала его глазами.
- Вы здесь, - произнесла она тихо.- Я буду откровенна перед вами: вам,
верно, странным показались обстоятельства нашей встречи. Неужели вы
думаете, что я могу принадлежать к тому презренному классу творений, в
котором вы встретили меня? Вам кажутся странными мои поступки, но я вам
открою тайну: будете ли вы в состоянии, - произнесла она, устремив
пристально на его глаза свои, - никогда не изменить ей?
- О, буду! буду! буду!..
Но в это время подошел довольно пожилой человек, заговорил с ней на
каком-то непонятном для Пискарева языке и подал ей руку. Она умоляющим
взглядом посмотрела на Пискарева и дала знак остаться на своем месте и
ожидать ее прихода, но в припадке нетерпения он не в силах был слушать
никаких приказаний даже из ее уст. Он отправился вслед за нею; но толпа
разделила их. Он уже не видел сиреневого платья; с беспокойством проходил
он из комнаты в комнату и толкал без милосердия всех встречных, но во всех
комнатах всё сидели тузы за вистом, погруженные в мертвое молчание. В одном
углу комнаты спорило несколько пожилых людей о преимуществе военной службы
перед статскою; в другом люди в превосходных фраках бросали легкие
замечания о многотомных трудах поэта-труженика. Пискарев чувствовал, что
один пожилой человек с почтенною наружностью схватил за пуговицу его фрака
и представлял на его суждение одно весьма справедливое свое замечание, но
он грубо оттолкнул его, даже не заметивши, что у него на шее был довольно
значительный орден. Он перебежал в другую комнату - и там нет ее. В третью
- тоже нет. "Где же она? дайте ее мне! о, я не могу жить, не взглянувши на
нее! мне хочется выслушать, что она хотела сказать", - но все поиски его
оставались тщетными. Беспокойный, утомленный, он прижался к углу и смотрел
на толпу; но напряженные глаза его начали ему представлять все в каком-то
неясном виде. Наконец ему начали явственно показываться стены его комнаты.
Он поднял глаза; перед ним стоял подсвечник с огнем, почти потухавшим в
глубине его; вся свеча истаяла; сало было налито на столе его.
Так это он спал! Боже, какой сон! И зачем было просыпаться? зачем было
одной минуты не подождать: она бы, верно, опять явилась! Досадный свет
неприятным своим тусклым сиянием глядел в его окна. Комната в таком сером,
таком мутном беспорядке... О, как отвратительна действительность! Что она
против мечты? Он разделся наскоро и лег в постель, закутавшись одеялом,
желая на миг призвать улетевшее сновидение. Сон, точно; не замедлил к нему
явиться, но представлял ему вовсе не то, что бы желал он видеть: то поручик
Пирогов являлся с трубкою, то академический сторож, то действительный
статский советник, то голова чухонки, с которой он когда-то рисовал
п
потерявшийся Пискарев и наговорил бы, верно, кучу самых несвязных слов, но
в это время подошел камергер с острыми и приятными замечаниями, с
прекрасным завитым на голове хохлом. Он довольно приятно показывал ряд
довольно недурных зубов и каждою остротою своею вбивал острый гвоздь в его
сердце. Наконец кто-то из посторонних, к счастию, обратился к камергеру с
каким-то вопросом.
- Как это несносно! - сказала она, подняв на него свои небесные
глаза.- Я сяду на другом конце зала; будьте там!
Она проскользнула между толпою и исчезла. Он как помешанный растолкал
толпу и был уже там.
Так, это она! она сидела, как царица, всех лучше, всех прекраснее, и
искала его глазами.
- Вы здесь, - произнесла она тихо.- Я буду откровенна перед вами: вам,
верно, странным показались обстоятельства нашей встречи. Неужели вы
думаете, что я могу принадлежать к тому презренному классу творений, в
котором вы встретили меня? Вам кажутся странными мои поступки, но я вам
открою тайну: будете ли вы в состоянии, - произнесла она, устремив
пристально на его глаза свои, - никогда не изменить ей?
- О, буду! буду! буду!..
Но в это время подошел довольно пожилой человек, заговорил с ней на
каком-то непонятном для Пискарева языке и подал ей руку. Она умоляющим
взглядом посмотрела на Пискарева и дала знак остаться на своем месте и
ожидать ее прихода, но в припадке нетерпения он не в силах был слушать
никаких приказаний даже из ее уст. Он отправился вслед за нею; но толпа
разделила их. Он уже не видел сиреневого платья; с беспокойством проходил
он из комнаты в комнату и толкал без милосердия всех встречных, но во всех
комнатах всё сидели тузы за вистом, погруженные в мертвое молчание. В одном
углу комнаты спорило несколько пожилых людей о преимуществе военной службы
перед статскою; в другом люди в превосходных фраках бросали легкие
замечания о многотомных трудах поэта-труженика. Пискарев чувствовал, что
один пожилой человек с почтенною наружностью схватил за пуговицу его фрака
и представлял на его суждение одно весьма справедливое свое замечание, но
он грубо оттолкнул его, даже не заметивши, что у него на шее был довольно
значительный орден. Он перебежал в другую комнату - и там нет ее. В третью
- тоже нет. "Где же она? дайте ее мне! о, я не могу жить, не взглянувши на
нее! мне хочется выслушать, что она хотела сказать", - но все поиски его
оставались тщетными. Беспокойный, утомленный, он прижался к углу и смотрел
на толпу; но напряженные глаза его начали ему представлять все в каком-то
неясном виде. Наконец ему начали явственно показываться стены его комнаты.
Он поднял глаза; перед ним стоял подсвечник с огнем, почти потухавшим в
глубине его; вся свеча истаяла; сало было налито на столе его.
Так это он спал! Боже, какой сон! И зачем было просыпаться? зачем было
одной минуты не подождать: она бы, верно, опять явилась! Досадный свет
неприятным своим тусклым сиянием глядел в его окна. Комната в таком сером,
таком мутном беспорядке... О, как отвратительна действительность! Что она
против мечты? Он разделся наскоро и лег в постель, закутавшись одеялом,
желая на миг призвать улетевшее сновидение. Сон, точно; не замедлил к нему
явиться, но представлял ему вовсе не то, что бы желал он видеть: то поручик
Пирогов являлся с трубкою, то академический сторож, то действительный
статский советник, то голова чухонки, с которой он когда-то рисовал
п