Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем
сказать: память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни есть в
Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма
трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде. Как бы то ни было, но
верно, по крайней мере, то, что чиновник жил в лучшей части города, - стало
быть, очень не близко от Акакия Акакиевича. Сначала надо было Акакию
Акакиевичу пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением, но по мере
приближения к квартире чиновника улицы становились живее, населенней и
сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться и дамы,
красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники, реже встречались
ваньки с деревянными решетчатыми своими санками, утыканными позолоченными
гвоздочками, - напротив, все попадались лихачи в малиновых бархатных
шапках, с лакированными санками, с медвежьими одеялами, и пролетали улицу,
визжа колесами по снегу, кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич
глядел на все это, как на новость. Он уже несколько лет не выходил по
вечерам на улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком
магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая
женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу,
очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову
какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой. Акакий
Акакиевич покачнул головой и усмехнулся и потом пошел своею дорогою. Почему
он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе не знакомую, но о
которой, однако же, все-таки у каждого сохраняется какое-то чутье, или
подумал он, подобно многим другим чиновникам, следующее: "Ну, уж эти
французы! что и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно
того..." А может быть, даже и этого не подумал - ведь нельзя же залезть в
душу человека и узнать все, что он ни думает. Наконец достигнул он дома, в
котором квартировал помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил
на большую ногу: на лестнице светил фонарь, квартира была во втором этаже.
Вошедши в переднюю, Акакий Акакиевич увидел на полу целые ряды калош. Между
ними, посреди комнаты, стоял самовар, шумя и испуская клубами пар. На
стенах висели все шинели да плащи, между которыми некоторые были даже с
бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. За стеной был слышен шум
и говор, которые вдруг сделались ясными и звонкими, когда отворилась дверь
и вышел лакей с подносом, уставленным опорожненными стаканами, сливочником
и корзиною сухарей. Видно, что уж чиновники давно собрались и выпили по
первому стакану чаю. Акакий Акакиевич, повесивши сам шинель свою, вошел в
комнату, и перед ним мелькнули в одно время свечи, чиновники, трубки, столы
для карт, и смутно поразили слух его беглый, со всех сторон подымавшийся
разговор и шум передвигаемых стульев. Он остановился весьма неловко среди
комнаты, ища и стараясь придумать, что ему сделать. Но его уже заметили,
приняли с криком, и все пошли тот же час в переднюю и вновь осмотрели его
шинель. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи
человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя, как все похвалили
шинель. Потом, разумеется, все бросили и его и шинель и обратились, как
водится, к столам, назначенным для виста. Все это: шум, говор и толпа
людей, - все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал,
как ему быть, куда деть руки, ноги и всю
сказать: память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни есть в
Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма
трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде. Как бы то ни было, но
верно, по крайней мере, то, что чиновник жил в лучшей части города, - стало
быть, очень не близко от Акакия Акакиевича. Сначала надо было Акакию
Акакиевичу пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением, но по мере
приближения к квартире чиновника улицы становились живее, населенней и
сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться и дамы,
красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники, реже встречались
ваньки с деревянными решетчатыми своими санками, утыканными позолоченными
гвоздочками, - напротив, все попадались лихачи в малиновых бархатных
шапках, с лакированными санками, с медвежьими одеялами, и пролетали улицу,
визжа колесами по снегу, кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич
глядел на все это, как на новость. Он уже несколько лет не выходил по
вечерам на улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком
магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая
женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу,
очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову
какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой. Акакий
Акакиевич покачнул головой и усмехнулся и потом пошел своею дорогою. Почему
он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе не знакомую, но о
которой, однако же, все-таки у каждого сохраняется какое-то чутье, или
подумал он, подобно многим другим чиновникам, следующее: "Ну, уж эти
французы! что и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно
того..." А может быть, даже и этого не подумал - ведь нельзя же залезть в
душу человека и узнать все, что он ни думает. Наконец достигнул он дома, в
котором квартировал помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил
на большую ногу: на лестнице светил фонарь, квартира была во втором этаже.
Вошедши в переднюю, Акакий Акакиевич увидел на полу целые ряды калош. Между
ними, посреди комнаты, стоял самовар, шумя и испуская клубами пар. На
стенах висели все шинели да плащи, между которыми некоторые были даже с
бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. За стеной был слышен шум
и говор, которые вдруг сделались ясными и звонкими, когда отворилась дверь
и вышел лакей с подносом, уставленным опорожненными стаканами, сливочником
и корзиною сухарей. Видно, что уж чиновники давно собрались и выпили по
первому стакану чаю. Акакий Акакиевич, повесивши сам шинель свою, вошел в
комнату, и перед ним мелькнули в одно время свечи, чиновники, трубки, столы
для карт, и смутно поразили слух его беглый, со всех сторон подымавшийся
разговор и шум передвигаемых стульев. Он остановился весьма неловко среди
комнаты, ища и стараясь придумать, что ему сделать. Но его уже заметили,
приняли с криком, и все пошли тот же час в переднюю и вновь осмотрели его
шинель. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи
человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя, как все похвалили
шинель. Потом, разумеется, все бросили и его и шинель и обратились, как
водится, к столам, назначенным для виста. Все это: шум, говор и толпа
людей, - все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал,
как ему быть, куда деть руки, ноги и всю