было в конюшне, но теперь одно сено... нехорошо;
все были недовольны.
Но скоро все недовольные были прерваны среди излияний своих внезапным
и совсем неожиданным образом. Все, не исключая и самого кучера, опомнились
и очнулись только тогда, когда на них наскакала коляска с шестериком коней
и почти над головами их раздалися крик сидевших в коляске дам, брань и
угрозы чужого кучера: "Ах ты мошенник эдакой; ведь я тебе кричал в голос:
сворачивай, ворона, направо! Пьян ты, что ли?" Селифан почувствовал свою
оплошность, но так как русский человек не любит сознаться перед другим, что
он виноват, то тут же вымолвил он, приосанясь: "А ты что так расскакался?
глаза-то свои в кабаке заложил, что ли?" Вслед за сим он принялся
отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться таким образом из чужой упряжи,
но не тут-то было, все перепуталось. Чубарый с любопытством обнюхивал новых
своих приятелей, которые очутились по обеим сторонам его. Между тем
сидевшие в коляске дамы глядели на все это с выражением страха в лицах.
Одна была старуха, другая молоденькая, шестнадцатилетняя, с золотистыми
волосами весьма ловко и мило приглаженными на небольшой головке.
Хорошенький овал лица ее круглился, как свеженькое яичко, и, подобно ему,
белел какою-то прозрачною белизною, когда свежее, только что снесенное, оно
держится против света в смуглых руках испытующей его ключницы и пропускает
сквозь себя лучи сияющего солнца; ее тоненькие ушки также сквозили, рдея
проникавшим их теплым светом. При этом испуг в открытых, остановившихся
устах, на глазах слезы - все это в ней было так мило, что герой наш глядел
на нее несколько минут, не обращая никакого внимания на происшедшую
кутерьму между лошадьми и кучерами. "Отсаживай, что ли, нижегородская
ворона!" - кричал чужой кучер. Селифан потянул поводья назад, чужой кучер
сделал то же, лошади несколько попятились назад и потом опять сшиблись,
переступивши постромки. При этом обстоятельстве чубарому коню так
понравилось новое знакомство, что он никак не хотел выходить из колеи, в
которую попал непредвиденными судьбами, и, положивши свою морду на шею
своего нового приятеля, казалось, что-то нашептывал ему в самое ухо,
вероятно, чепуху страшную, потому что приезжий беспрестанно встряхивал
ушами.
На такую сумятицу успели, однако ж, собраться мужики из деревни,
которая была, к счастию, неподалеку. Так как подобное зрелище для мужика
сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около
экипажа накопилась их бездна, и в деревне остались только старые бабы да
малые ребята. Постромки отвязали; несколько тычков чубарому коню в морду
заставали его попятиться; словом, их разрознили и развели. Но досада ли,
которую почувствовали приезжие кони за то, что разлучили их с приятелями,
или просто дурь, только, сколько ни хлестал их кучер, они не двигались и
стояли как вкопанные. Участие мужиков возросло до невероятной степени
Каждый наперерыв совался с советом: "Ступай, Андрюшка, проведи-ка ты
пристяжного, что с правой стороны, а дядя Митяй пусть сядет верхом на
коренного! Садись, дядя Митяй!" Сухощавый и длинный дядя Митяй с рыжей
бородой взобрался на коренного коня и сделался похожим на деревенскую
колокольню, или, лучше, на крючок, которым достают воду в колодцах. Кучер
ударил по лошадям, но не тут-то было, ничего не пособил дядя Митяй. "Стой,
стой! - кричали мужики. - Садись-ка ты, дядя Митяй, на пристяжную, а на
коренную пусть сядет дядя Миняй!" Дядя Миняй, шир
все были недовольны.
Но скоро все недовольные были прерваны среди излияний своих внезапным
и совсем неожиданным образом. Все, не исключая и самого кучера, опомнились
и очнулись только тогда, когда на них наскакала коляска с шестериком коней
и почти над головами их раздалися крик сидевших в коляске дам, брань и
угрозы чужого кучера: "Ах ты мошенник эдакой; ведь я тебе кричал в голос:
сворачивай, ворона, направо! Пьян ты, что ли?" Селифан почувствовал свою
оплошность, но так как русский человек не любит сознаться перед другим, что
он виноват, то тут же вымолвил он, приосанясь: "А ты что так расскакался?
глаза-то свои в кабаке заложил, что ли?" Вслед за сим он принялся
отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться таким образом из чужой упряжи,
но не тут-то было, все перепуталось. Чубарый с любопытством обнюхивал новых
своих приятелей, которые очутились по обеим сторонам его. Между тем
сидевшие в коляске дамы глядели на все это с выражением страха в лицах.
Одна была старуха, другая молоденькая, шестнадцатилетняя, с золотистыми
волосами весьма ловко и мило приглаженными на небольшой головке.
Хорошенький овал лица ее круглился, как свеженькое яичко, и, подобно ему,
белел какою-то прозрачною белизною, когда свежее, только что снесенное, оно
держится против света в смуглых руках испытующей его ключницы и пропускает
сквозь себя лучи сияющего солнца; ее тоненькие ушки также сквозили, рдея
проникавшим их теплым светом. При этом испуг в открытых, остановившихся
устах, на глазах слезы - все это в ней было так мило, что герой наш глядел
на нее несколько минут, не обращая никакого внимания на происшедшую
кутерьму между лошадьми и кучерами. "Отсаживай, что ли, нижегородская
ворона!" - кричал чужой кучер. Селифан потянул поводья назад, чужой кучер
сделал то же, лошади несколько попятились назад и потом опять сшиблись,
переступивши постромки. При этом обстоятельстве чубарому коню так
понравилось новое знакомство, что он никак не хотел выходить из колеи, в
которую попал непредвиденными судьбами, и, положивши свою морду на шею
своего нового приятеля, казалось, что-то нашептывал ему в самое ухо,
вероятно, чепуху страшную, потому что приезжий беспрестанно встряхивал
ушами.
На такую сумятицу успели, однако ж, собраться мужики из деревни,
которая была, к счастию, неподалеку. Так как подобное зрелище для мужика
сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около
экипажа накопилась их бездна, и в деревне остались только старые бабы да
малые ребята. Постромки отвязали; несколько тычков чубарому коню в морду
заставали его попятиться; словом, их разрознили и развели. Но досада ли,
которую почувствовали приезжие кони за то, что разлучили их с приятелями,
или просто дурь, только, сколько ни хлестал их кучер, они не двигались и
стояли как вкопанные. Участие мужиков возросло до невероятной степени
Каждый наперерыв совался с советом: "Ступай, Андрюшка, проведи-ка ты
пристяжного, что с правой стороны, а дядя Митяй пусть сядет верхом на
коренного! Садись, дядя Митяй!" Сухощавый и длинный дядя Митяй с рыжей
бородой взобрался на коренного коня и сделался похожим на деревенскую
колокольню, или, лучше, на крючок, которым достают воду в колодцах. Кучер
ударил по лошадям, но не тут-то было, ничего не пособил дядя Митяй. "Стой,
стой! - кричали мужики. - Садись-ка ты, дядя Митяй, на пристяжную, а на
коренную пусть сядет дядя Миняй!" Дядя Миняй, шир