же блохи?
- Не могу знать. Статься может, как-нибудь из брички поналезли.
- Врешь, врешь, и не воображал чесать; я думаю, дурак, еще своих
напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие уши, на-ка пощупай
рукою.
- Да зачем, я и так вижу: доброй породы! - отвечал Чичиков.
- Нет, возьми-ка нарочно, пощупай уши!
Чичиков в угодность ему пощупал уши, примолвивши:
- Да, хорошая будет собака.
- А нос, чувствуешь, какой холодный? возьми-на рукою.
Не желая обидеть его, Чичиков взял и за нос, сказавши:
- Хорошее чутье.
- Настоящий мордаш, - продолжал Ноздрев, - а, признаюсь, давно острил
зубы на мордаша. На, Порфирий, отнеси его!
Порфирий, взявши щенка под брюхо, унес его в бричку.
- Послушай, Чичиков, ты должен непременно теперь ехать ко мне, пять
верст всего, духом домчимся, а там, пожалуй, можешь и к Собакевичу.
"А что ж, - подумал про себя Чичиков, - заеду я в самом деле к
Ноздреву. Чем же он хуже других, такой же человек, да еще и проигрался.
Горазд он, как видно, на все, стало быть у него даром можно кое-что
выпросить".
- Изволь, едем, - сказал он, - но чур не задержать, мне время дорого.
- Ну, душа, вот это так! Вот это хорошо, постой же, я тебя поцелую за
это. - Здесь Ноздрев и Чичиков поцеловались. - И славно: втроем и покатим!
- Нет, ты уж, пожалуйста, меня-то отпусти, - говорил белокурый, - мне
нужно домой.
- Пустяки, пустяки, брат, не пущу.
- Право, жена будет сердиться; теперь же ты можешь, пересесть вот в
ихнюю бричку.
- Ни, ни, ни! И не думай.
Белокурый был один из тех людей, в характере которых на первый взгляд
есть какое-то упорство. Еще не успеешь открыть рта, как они уже готовы
спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно противуположно их
образу мыслей, что никогда не назовут глупого умным и что в особенности не
согласятся плясать по чужой дудке; а кончится всегда тем, что в характере
их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали,
глупое назовут умным и пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую
дудку, - словом, начнут гладью, а кончат гадью.
- Вздор!- сказал Ноздрев в ответ на каков-то ставление белокурого,
надел ему на голову картуз, и - белокурый отправился вслед за ними.
- За водочку, барин, не заплатили... - сказала старуха
- А, хорошо, хорошо, матушка. Послушай, зятек! заплати, пожалуйста. У
меня нет ни копейки в кармане.
- Сколько тебе? - сказал зятек.
- Да что, батюшка, двугривенник всего, - сказала старуха.
- Врешь, врешь. Дай ей полтину, предовольно с нее.
- Маловато, барин, - сказала старуха, однако ж взяла деньги с
благодарностию и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она была не в
убытке, потому что запросила вчетверо против того, что стоила водка.
Приезжие уселись. Бричка Чичикова ехала рядом с бричкой, в которой
сидели Ноздрев и его зять, и потому они все трое могли свободно между собою
разговаривать в продолжение дороги. За ними следовала, беспрестанно
отставая, небольшая колясчонка Ноздрева на тощих обывательских лошадях. В
ней сидел Порфирий с щенком.
Так как разговор, который путешественники вели между собою, был не
очень интересен для читателя, то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о
самом Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю
роль в нашей поэме.
Лицо Ноздре
- Не могу знать. Статься может, как-нибудь из брички поналезли.
- Врешь, врешь, и не воображал чесать; я думаю, дурак, еще своих
напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие уши, на-ка пощупай
рукою.
- Да зачем, я и так вижу: доброй породы! - отвечал Чичиков.
- Нет, возьми-ка нарочно, пощупай уши!
Чичиков в угодность ему пощупал уши, примолвивши:
- Да, хорошая будет собака.
- А нос, чувствуешь, какой холодный? возьми-на рукою.
Не желая обидеть его, Чичиков взял и за нос, сказавши:
- Хорошее чутье.
- Настоящий мордаш, - продолжал Ноздрев, - а, признаюсь, давно острил
зубы на мордаша. На, Порфирий, отнеси его!
Порфирий, взявши щенка под брюхо, унес его в бричку.
- Послушай, Чичиков, ты должен непременно теперь ехать ко мне, пять
верст всего, духом домчимся, а там, пожалуй, можешь и к Собакевичу.
"А что ж, - подумал про себя Чичиков, - заеду я в самом деле к
Ноздреву. Чем же он хуже других, такой же человек, да еще и проигрался.
Горазд он, как видно, на все, стало быть у него даром можно кое-что
выпросить".
- Изволь, едем, - сказал он, - но чур не задержать, мне время дорого.
- Ну, душа, вот это так! Вот это хорошо, постой же, я тебя поцелую за
это. - Здесь Ноздрев и Чичиков поцеловались. - И славно: втроем и покатим!
- Нет, ты уж, пожалуйста, меня-то отпусти, - говорил белокурый, - мне
нужно домой.
- Пустяки, пустяки, брат, не пущу.
- Право, жена будет сердиться; теперь же ты можешь, пересесть вот в
ихнюю бричку.
- Ни, ни, ни! И не думай.
Белокурый был один из тех людей, в характере которых на первый взгляд
есть какое-то упорство. Еще не успеешь открыть рта, как они уже готовы
спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно противуположно их
образу мыслей, что никогда не назовут глупого умным и что в особенности не
согласятся плясать по чужой дудке; а кончится всегда тем, что в характере
их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали,
глупое назовут умным и пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую
дудку, - словом, начнут гладью, а кончат гадью.
- Вздор!- сказал Ноздрев в ответ на каков-то ставление белокурого,
надел ему на голову картуз, и - белокурый отправился вслед за ними.
- За водочку, барин, не заплатили... - сказала старуха
- А, хорошо, хорошо, матушка. Послушай, зятек! заплати, пожалуйста. У
меня нет ни копейки в кармане.
- Сколько тебе? - сказал зятек.
- Да что, батюшка, двугривенник всего, - сказала старуха.
- Врешь, врешь. Дай ей полтину, предовольно с нее.
- Маловато, барин, - сказала старуха, однако ж взяла деньги с
благодарностию и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она была не в
убытке, потому что запросила вчетверо против того, что стоила водка.
Приезжие уселись. Бричка Чичикова ехала рядом с бричкой, в которой
сидели Ноздрев и его зять, и потому они все трое могли свободно между собою
разговаривать в продолжение дороги. За ними следовала, беспрестанно
отставая, небольшая колясчонка Ноздрева на тощих обывательских лошадях. В
ней сидел Порфирий с щенком.
Так как разговор, который путешественники вели между собою, был не
очень интересен для читателя, то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о
самом Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю
роль в нашей поэме.
Лицо Ноздре