ать, он был так отделан со всех боков и
сторон, как разве только какой-нибудь плут староста или ямщик бывает
отделан каким-нибудь езжалым, опытным капитаном, а иногда и генералом,
который сверх многих выражений, сделавшихся классическими, прибавляет еще
много неизвестных, которых изобретение принадлежит ему собственно. Вся
родословная Ноздрева была разобрана, и многие из членов его фамилии в
восходящей линии сильно потерпели.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах,
тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его,
и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась
нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна
слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и
пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе,
может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого
класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским
забубенным народом дорогу, - в это время на другом конце города происходило
событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Именно, в отдаленных улицах и закоулках города дребезжал весьма странный
экипаж, наводивший недоумение насчет своего названия. Он не был похож ни на
тарантас, ни на коляску, ни на бричку, а был скорее похож на толстощекий
выпуклый арбуз, поставленный на колеса. Щеки этого арбуза, то есть дверцы,
носившие следы желтой краски, затворялись очень плохо по причине плохого
состояния ручек и замков, кое-как связанных веревками. Арбуз был наполнен
ситцевыми подушками в виде кисетов, валиков и просто подушек, напичкан
мешками с хлебами, калачами, кокурками, скородумками и кренделями из
заварного теста. Пирог-курник и пирог-рассольник выглядывали даже наверх.
Запятки были заняты лицом лакейского происхожденья, в куртке из домашней
пеструшки, с небритой бородою, подернутою легкой проседью, - лицо,
известное под именем "малого". Шум и визг от железных скобок и ржавых
винтов разбудили на другом конце города булочника, который, подняв свою
алебарду, закричал спросонья что стало мочи: "Кто идет?" - но, увидев, что
никто не шел, а слышалось только издали дребезжанье, поймал у себя на
воротнике какого-то зверя и, подошед к фонарю, казнил его тут же у себя на
ногте. После чего, отставивши алебарду, опять заснул по уставам своего
рыцарства. Лошади то и дело падали на передние коленки, потому что не были
подкованы, и притом, как видно, покойная городская мостовая была им мало
знакома. Колымага, сделавши несколько поворотов из улицы в улицу, наконец
поворотила в темный переулок мимо небольшой приходской церкви Николы на
Недотычках и остановилась пред воротами дома протопопши. Из брички вылезла
девка, с платком на голове, в телогрейке, и хватила обоими кулаками в
ворота так сильно, хоть бы и мужчине (малый в куртке из пеструшки был уже
потом стащен за ноги, ибо спал мертвецки). Собаки залаяли, и ворота,
разинувшись наконец, проглотили, хотя с большим трудом, это неуклюжее
дорожное произведение. Экипаж въехал в тесный двор, заваленный дровами,
курятниками и всякими клетухами; из экипажа вылезла барыня: эта барыня была
помещица, коллежская секретарша Коробочка. Старушка вскоре после отъезда
нашего героя в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со
стороны его обмана, что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать в
город, несмотря на то что лошади не были подко
сторон, как разве только какой-нибудь плут староста или ямщик бывает
отделан каким-нибудь езжалым, опытным капитаном, а иногда и генералом,
который сверх многих выражений, сделавшихся классическими, прибавляет еще
много неизвестных, которых изобретение принадлежит ему собственно. Вся
родословная Ноздрева была разобрана, и многие из членов его фамилии в
восходящей линии сильно потерпели.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах,
тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его,
и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась
нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна
слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и
пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе,
может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого
класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским
забубенным народом дорогу, - в это время на другом конце города происходило
событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Именно, в отдаленных улицах и закоулках города дребезжал весьма странный
экипаж, наводивший недоумение насчет своего названия. Он не был похож ни на
тарантас, ни на коляску, ни на бричку, а был скорее похож на толстощекий
выпуклый арбуз, поставленный на колеса. Щеки этого арбуза, то есть дверцы,
носившие следы желтой краски, затворялись очень плохо по причине плохого
состояния ручек и замков, кое-как связанных веревками. Арбуз был наполнен
ситцевыми подушками в виде кисетов, валиков и просто подушек, напичкан
мешками с хлебами, калачами, кокурками, скородумками и кренделями из
заварного теста. Пирог-курник и пирог-рассольник выглядывали даже наверх.
Запятки были заняты лицом лакейского происхожденья, в куртке из домашней
пеструшки, с небритой бородою, подернутою легкой проседью, - лицо,
известное под именем "малого". Шум и визг от железных скобок и ржавых
винтов разбудили на другом конце города булочника, который, подняв свою
алебарду, закричал спросонья что стало мочи: "Кто идет?" - но, увидев, что
никто не шел, а слышалось только издали дребезжанье, поймал у себя на
воротнике какого-то зверя и, подошед к фонарю, казнил его тут же у себя на
ногте. После чего, отставивши алебарду, опять заснул по уставам своего
рыцарства. Лошади то и дело падали на передние коленки, потому что не были
подкованы, и притом, как видно, покойная городская мостовая была им мало
знакома. Колымага, сделавши несколько поворотов из улицы в улицу, наконец
поворотила в темный переулок мимо небольшой приходской церкви Николы на
Недотычках и остановилась пред воротами дома протопопши. Из брички вылезла
девка, с платком на голове, в телогрейке, и хватила обоими кулаками в
ворота так сильно, хоть бы и мужчине (малый в куртке из пеструшки был уже
потом стащен за ноги, ибо спал мертвецки). Собаки залаяли, и ворота,
разинувшись наконец, проглотили, хотя с большим трудом, это неуклюжее
дорожное произведение. Экипаж въехал в тесный двор, заваленный дровами,
курятниками и всякими клетухами; из экипажа вылезла барыня: эта барыня была
помещица, коллежская секретарша Коробочка. Старушка вскоре после отъезда
нашего героя в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со
стороны его обмана, что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать в
город, несмотря на то что лошади не были подко