заметил, что
многие дамы перемигнулись между собою с какою-то злобною, едкою усмешкою и
в выражении некоторых лиц показалось что-то такое двусмысленное, которое
еще более увеличило это смущение. Что Ноздрев лгун отъявленный, это было
известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную
бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот
смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он
непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только,
чтобы сказать: "Посмотрите, какую ложь распустили!" - а другой смертный с
удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам:"Да это совершенно
пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!" - и вслед за тем сей же час
отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе
с ним воскликнуть с благородным негодованием: "Какая пошлая ложь!" И это
непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть,
наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и
не достойно, чтобы о нем говорить.
Это вздорное, по-видимому, происшествие заметно расстроило нашего
героя. Как ни глупы слова дурака, а иногда бывают они достаточны, чтобы
смутить умного человека. Он стал чувствовать себя неловко, неладно:
точь-точь как будто прекрасно вычищенным сапогом вступил вдруг в грязную,
вонючую лужу; словом, нехорошо, совсем нехорошо! Он пробовал об этом не
думать, старался рассеяться, развлечься, присел в вист, но все пошло как
кривое колесо: два раза сходил он в чужую масть и, позабыв, что по третьей
не бьют, размахнулся со всей руки и хватил сдуру свою же. Председатель
никак не мог понять, как Павел Иванович, так хорошо и, можно сказать, тонко
разумевший игру, мог сделать подобные ошибки и подвел даже под обух его
пикового короля, на которого он, по собственному выражению, надеялся, как
на бога. Конечно, почтмейстер и председатель и даже сам полицеймейстер, как
водится, подшучивали над нашим героем, что уж не влюблен ли он и что мы
знаем, дескать, что у Павла Ивановича сердечишко прихрамывает, знаем, кем и
подстрелено; но все это никак не утешало, как он ни пробовал усмехаться и
отшучиваться. За ужином тоже он никак не был в состоянии развернуться,
несмотря на то что общество за столом было приятное и что Ноздрева давно
уже вывели; ибо сами даже дамы наконец заметили, что поведение его чересчур
становилось скандалезно. Посреди котильона он сел на пол и стал хватать за
полы танцующих, что было уже ни на что не похоже, по выражению дам. Ужин
был очень весел, все лица, мелькавшие перед тройными подсвечниками,
цветами, конфектами и бутылками, были озарены самым непринужденным
довольством. Офицеры, дамы, фраки - все сделалось любезно, даже до
приторности. Мужчины вскакивали со стульев и бежали отнимать у слуг блюда,
чтобы с необыкновенною ловкостию предложить их дамам. Один полковник подал
даме тарелку с соусом на конце обнаженной шпаги. Мужчины почтенных лет,
между которыми сидел Чичиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой
или говядиной, обмакнутой нещадным образом в горчицу, и спорили о тех
предметах, в которых он даже всегда принимал участие; но он был похож на
какого-то человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто
не лезет на ум и который не в силах войти ни во что. Даже не дождался он
окончания ужина и уехал к себе несравненно ранее, чем имел обыкновение
уезжать.
Там, в этой комнатке, так знакомой читателю, с
многие дамы перемигнулись между собою с какою-то злобною, едкою усмешкою и
в выражении некоторых лиц показалось что-то такое двусмысленное, которое
еще более увеличило это смущение. Что Ноздрев лгун отъявленный, это было
известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную
бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот
смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он
непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только,
чтобы сказать: "Посмотрите, какую ложь распустили!" - а другой смертный с
удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам:"Да это совершенно
пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!" - и вслед за тем сей же час
отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе
с ним воскликнуть с благородным негодованием: "Какая пошлая ложь!" И это
непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть,
наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и
не достойно, чтобы о нем говорить.
Это вздорное, по-видимому, происшествие заметно расстроило нашего
героя. Как ни глупы слова дурака, а иногда бывают они достаточны, чтобы
смутить умного человека. Он стал чувствовать себя неловко, неладно:
точь-точь как будто прекрасно вычищенным сапогом вступил вдруг в грязную,
вонючую лужу; словом, нехорошо, совсем нехорошо! Он пробовал об этом не
думать, старался рассеяться, развлечься, присел в вист, но все пошло как
кривое колесо: два раза сходил он в чужую масть и, позабыв, что по третьей
не бьют, размахнулся со всей руки и хватил сдуру свою же. Председатель
никак не мог понять, как Павел Иванович, так хорошо и, можно сказать, тонко
разумевший игру, мог сделать подобные ошибки и подвел даже под обух его
пикового короля, на которого он, по собственному выражению, надеялся, как
на бога. Конечно, почтмейстер и председатель и даже сам полицеймейстер, как
водится, подшучивали над нашим героем, что уж не влюблен ли он и что мы
знаем, дескать, что у Павла Ивановича сердечишко прихрамывает, знаем, кем и
подстрелено; но все это никак не утешало, как он ни пробовал усмехаться и
отшучиваться. За ужином тоже он никак не был в состоянии развернуться,
несмотря на то что общество за столом было приятное и что Ноздрева давно
уже вывели; ибо сами даже дамы наконец заметили, что поведение его чересчур
становилось скандалезно. Посреди котильона он сел на пол и стал хватать за
полы танцующих, что было уже ни на что не похоже, по выражению дам. Ужин
был очень весел, все лица, мелькавшие перед тройными подсвечниками,
цветами, конфектами и бутылками, были озарены самым непринужденным
довольством. Офицеры, дамы, фраки - все сделалось любезно, даже до
приторности. Мужчины вскакивали со стульев и бежали отнимать у слуг блюда,
чтобы с необыкновенною ловкостию предложить их дамам. Один полковник подал
даме тарелку с соусом на конце обнаженной шпаги. Мужчины почтенных лет,
между которыми сидел Чичиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой
или говядиной, обмакнутой нещадным образом в горчицу, и спорили о тех
предметах, в которых он даже всегда принимал участие; но он был похож на
какого-то человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто
не лезет на ум и который не в силах войти ни во что. Даже не дождался он
окончания ужина и уехал к себе несравненно ранее, чем имел обыкновение
уезжать.
Там, в этой комнатке, так знакомой читателю, с