торыми ко мне обращались газеты всех направлений); но я не могу
обойти молчанием позорящее меня обвинение, которое ловко вкладывают в уста
бедного уздика, якобы сказавшего: "что я достаточно воспитан, чтобы не
беспокоить его вопросами религии".
Не знаю, говорил ли Бартелеми действительно что-либо подобное и когда
он это говорил. Если речь идет о первых трех моих посещениях, то он говорил
правду. Я слишком хорошо знал этого человека, чтобы пытаться заговорить с
ним о религии, не завоевав прежде его доверия; в противном случае со мной
случилось бы то же, что и со всеми другими католическими священниками,
посещавшими его до меня. Он не захотел бы меня больше видеть; но, начиная с
четвертого посещения, религия являлась предметом наших постоянных бесед. В
доказательство этого я желал бы указать на нашу столь оживленную беседу,
состоявшуюся в воскресенье вечером, о вечных муках - догмате нашей, или,
скорее, его религии, который больше всего угнетал его. Вместе с Вольтером он
отказывался верить, что "тот бог, который излил на дни нашей жизни столько
благодеяний, по окончании этих дней предаст нас вечным мукам".
Я мог бы привести еще слова, с которыми он обратился ко мне за четверть
часа до того, как он взошел на эшафот; но так как эти слова не имели бы
иного подтверждения, кроме моего собственного свидетельства, я предпочитаю
сослаться на следующее письмо, написанное им в самый день казни, в шесть
часов утра, в тот самый миг, когда он спал глубоким сном, по словам Вашего
корреспондента:
"Дорогой господин аббат. Сердце мое, прежде чем перестав биться,
испытывает потребность выразить Вам свою благодарность за нежную заботу,
которую Вы с такой евангельской щедростью проявили по отношению ко мне в
течение моих последних дней. Если бы мое обращение было возможно, оно было
бы совершено Вами; я говорил Вам: "Я ни во что не верю!" Поверьте, мое
неверие вовсе не является следствием сопротивления, вызванного гордыней; я
искренне делал все, что мог, пользуясь Вашими добрыми советами; к несчастью,
вера не пришла ко мне, а роковой момент близок... Через два часа я познаю
тайну смерти. Если я ошибался, и если будущее, ожидающее меня, подтвердит
Вашу правоту, то, несмотря на этот суд людской, я не боюсь предстать перед
богом, который, в своем бесконечном милосердии, конечно, простит мне мои
грехи, совершенные в сем мире.
Да, я желал бы разделять Ваши верования, ибо я понимаю, что тот, кто
находит убежище в религии, черпает, в момент смерти, силы надежде на другую
жизнь, тогда как мне, верующему лишь в вечное уничтожение, приходится в
последний час черпать силы в философских рассуждениях, быть может ложных, и
в человеческом мужестве.
Еще раз спасибо! и прощайте!
Е. Бартелеми. Ньюгет, 22 янв. 1855, 6 ч. утра.
Р. S. Прошу вас передать мою благодарность г. Клиффорду".
Прибавлю к этому письму, что бедный Бартелеми сам заблуждался, или,
вернее, пытался ввести меня в заблуждение несколькими фразами, которые были
последней уступкой человеческой гордыне. Эти фразы, несомненно, исчезли бы,
если бы письмо было написано часом позднее. Нет, Бартелеми не умер
неверующим; он поручил мне в минуту смерти объявить, что он прощает всем
своим врагам, и просил меня быть около него до той минуты, когда он
перестанет жить. Если я держался на некотором расстоянии, - если я
оста
обойти молчанием позорящее меня обвинение, которое ловко вкладывают в уста
бедного уздика, якобы сказавшего: "что я достаточно воспитан, чтобы не
беспокоить его вопросами религии".
Не знаю, говорил ли Бартелеми действительно что-либо подобное и когда
он это говорил. Если речь идет о первых трех моих посещениях, то он говорил
правду. Я слишком хорошо знал этого человека, чтобы пытаться заговорить с
ним о религии, не завоевав прежде его доверия; в противном случае со мной
случилось бы то же, что и со всеми другими католическими священниками,
посещавшими его до меня. Он не захотел бы меня больше видеть; но, начиная с
четвертого посещения, религия являлась предметом наших постоянных бесед. В
доказательство этого я желал бы указать на нашу столь оживленную беседу,
состоявшуюся в воскресенье вечером, о вечных муках - догмате нашей, или,
скорее, его религии, который больше всего угнетал его. Вместе с Вольтером он
отказывался верить, что "тот бог, который излил на дни нашей жизни столько
благодеяний, по окончании этих дней предаст нас вечным мукам".
Я мог бы привести еще слова, с которыми он обратился ко мне за четверть
часа до того, как он взошел на эшафот; но так как эти слова не имели бы
иного подтверждения, кроме моего собственного свидетельства, я предпочитаю
сослаться на следующее письмо, написанное им в самый день казни, в шесть
часов утра, в тот самый миг, когда он спал глубоким сном, по словам Вашего
корреспондента:
"Дорогой господин аббат. Сердце мое, прежде чем перестав биться,
испытывает потребность выразить Вам свою благодарность за нежную заботу,
которую Вы с такой евангельской щедростью проявили по отношению ко мне в
течение моих последних дней. Если бы мое обращение было возможно, оно было
бы совершено Вами; я говорил Вам: "Я ни во что не верю!" Поверьте, мое
неверие вовсе не является следствием сопротивления, вызванного гордыней; я
искренне делал все, что мог, пользуясь Вашими добрыми советами; к несчастью,
вера не пришла ко мне, а роковой момент близок... Через два часа я познаю
тайну смерти. Если я ошибался, и если будущее, ожидающее меня, подтвердит
Вашу правоту, то, несмотря на этот суд людской, я не боюсь предстать перед
богом, который, в своем бесконечном милосердии, конечно, простит мне мои
грехи, совершенные в сем мире.
Да, я желал бы разделять Ваши верования, ибо я понимаю, что тот, кто
находит убежище в религии, черпает, в момент смерти, силы надежде на другую
жизнь, тогда как мне, верующему лишь в вечное уничтожение, приходится в
последний час черпать силы в философских рассуждениях, быть может ложных, и
в человеческом мужестве.
Еще раз спасибо! и прощайте!
Е. Бартелеми. Ньюгет, 22 янв. 1855, 6 ч. утра.
Р. S. Прошу вас передать мою благодарность г. Клиффорду".
Прибавлю к этому письму, что бедный Бартелеми сам заблуждался, или,
вернее, пытался ввести меня в заблуждение несколькими фразами, которые были
последней уступкой человеческой гордыне. Эти фразы, несомненно, исчезли бы,
если бы письмо было написано часом позднее. Нет, Бартелеми не умер
неверующим; он поручил мне в минуту смерти объявить, что он прощает всем
своим врагам, и просил меня быть около него до той минуты, когда он
перестанет жить. Если я держался на некотором расстоянии, - если я
оста