нако, когда мне пришлось ехать в университет,
матушка стала говорить:
- Пожалуйста, сходи к дяде Илье Федосеевичу и от меня ему поклонись.
Это не унижение, а старших родных уважать должно, - а он мой брат, и к тому
благочестив и большой вес в Москве имеет. Он при всех встречах всегда
хлеб-соль подает... всегда впереди, прочих стоит с блюдом или с образом... и
у генерал-губернатора с митрополитом принят... Он тебя может хорошему
наставить.
А я хотя в то время, изучив Филаретов катехизис, в бога не верил, но
матушку любил, и думаю себе раз: "Вот я уже около года в Москве и до сих пор
материной воли не исполнил; пойду-ка я немедленно к дяде Илье Федосеичу,
повидаюсь - снесу ему материн поклон и взаправду погляжу, чему он меня
научит".
По привычке детства я был к старшим почтителен - особенно к таким,
которые известны и митрополиту и губернаторам.
Восстав, почистился щеточкой и пошел к дяде Илье Федосеичу.
"ГЛАВА ВТОРАЯ"
Было так часов около шести вечера. Погода стояла теплая, мягкая и
сероватая - словом, очень хорошо. Дом дяди известен, - один из первых домов
в Москве, - все его знают. Только я никогда в нем не был и дядю никогда не
видал, даже издали.
Иду, однако, смело, рассуждая: примет - хорошо, а не примет - не надо.
Прихожу на двор; у подъезда стоят кони-львы, сами вороные, а гривы
рассыпные, шерсть как дорогой атлас лоснится, а заложены в коляску.
Я взошел на крыльцо и говорю: так и так-я племянник, студент, прошу
доложить Илье Федосеичу. А люди отвечают:
- Они сами сейчас сходят - едут кататься.
Показывается очень простая фигура, русская, но довольно величественная,
- в глазах с матушкой есть сходство, но выражение иное, что называется -
солидный мужчина.
Отрекомендовался ему; он выслушал молча, тихо руку подал и говорит:
- Садись, проедемся.
Я было хотел отказаться, но как-то замялся и сел.
- В парк! - велел он.
Львы сразу приняли и понеслись, только задок коляски подпрыгивает, а
как за город выехали, еще шибче помчали.
Сидим, ни слова не говорим, только вижу, как дядя себе цилиндр краем в
самый лоб врезал, и на лице у него этакая что называется плюмса, как бывает
от скуки.
Туда-сюда глядит и один раз на меня метнул глазом и ни с того ни с сего
проговорил:
- Совсем жисти нет.
Я не знал, что отвечать, и промолчал.
Опять едем, едем; думаю: куда это он меня завозит? и начинает мне
сдаваться, что я как будто попал в какую-то статью.
А дядя вдруг словно повершил что-то в уме и начинает отдавать кучеру
одно за другим приказания:
- Направо, налево. У "Яра" - стой!
Вижу, из ресторана много прислуги высыпало к нам, и все перед дядею
чуть не в три погибели гнутся, а он из коляски не шевелится и велел позвать
хозяина. Побежали. Является француз - тоже с большим почтением, а дядя не
шевелится: костью набалдашника палки о зубы постукивает и говорит:
- Сколько лишних людей есть?
- Человек до тридцати в гостиных, - отвечает француз, - да три кабинета
заняты.
- Всех вон!
- Очень хорошо.
- Теперь семь часов, - говорит, посмотрев на часы, дядя, - я в восемь
заеду. Будет готово?
- Нет, - отвечает, - в восемь трудно... у многих заказано... а к девяти
часам пожалуйте, во всем ресторане ни одного стороннего человека не будет.
- Хорошо.
- А что
матушка стала говорить:
- Пожалуйста, сходи к дяде Илье Федосеевичу и от меня ему поклонись.
Это не унижение, а старших родных уважать должно, - а он мой брат, и к тому
благочестив и большой вес в Москве имеет. Он при всех встречах всегда
хлеб-соль подает... всегда впереди, прочих стоит с блюдом или с образом... и
у генерал-губернатора с митрополитом принят... Он тебя может хорошему
наставить.
А я хотя в то время, изучив Филаретов катехизис, в бога не верил, но
матушку любил, и думаю себе раз: "Вот я уже около года в Москве и до сих пор
материной воли не исполнил; пойду-ка я немедленно к дяде Илье Федосеичу,
повидаюсь - снесу ему материн поклон и взаправду погляжу, чему он меня
научит".
По привычке детства я был к старшим почтителен - особенно к таким,
которые известны и митрополиту и губернаторам.
Восстав, почистился щеточкой и пошел к дяде Илье Федосеичу.
"ГЛАВА ВТОРАЯ"
Было так часов около шести вечера. Погода стояла теплая, мягкая и
сероватая - словом, очень хорошо. Дом дяди известен, - один из первых домов
в Москве, - все его знают. Только я никогда в нем не был и дядю никогда не
видал, даже издали.
Иду, однако, смело, рассуждая: примет - хорошо, а не примет - не надо.
Прихожу на двор; у подъезда стоят кони-львы, сами вороные, а гривы
рассыпные, шерсть как дорогой атлас лоснится, а заложены в коляску.
Я взошел на крыльцо и говорю: так и так-я племянник, студент, прошу
доложить Илье Федосеичу. А люди отвечают:
- Они сами сейчас сходят - едут кататься.
Показывается очень простая фигура, русская, но довольно величественная,
- в глазах с матушкой есть сходство, но выражение иное, что называется -
солидный мужчина.
Отрекомендовался ему; он выслушал молча, тихо руку подал и говорит:
- Садись, проедемся.
Я было хотел отказаться, но как-то замялся и сел.
- В парк! - велел он.
Львы сразу приняли и понеслись, только задок коляски подпрыгивает, а
как за город выехали, еще шибче помчали.
Сидим, ни слова не говорим, только вижу, как дядя себе цилиндр краем в
самый лоб врезал, и на лице у него этакая что называется плюмса, как бывает
от скуки.
Туда-сюда глядит и один раз на меня метнул глазом и ни с того ни с сего
проговорил:
- Совсем жисти нет.
Я не знал, что отвечать, и промолчал.
Опять едем, едем; думаю: куда это он меня завозит? и начинает мне
сдаваться, что я как будто попал в какую-то статью.
А дядя вдруг словно повершил что-то в уме и начинает отдавать кучеру
одно за другим приказания:
- Направо, налево. У "Яра" - стой!
Вижу, из ресторана много прислуги высыпало к нам, и все перед дядею
чуть не в три погибели гнутся, а он из коляски не шевелится и велел позвать
хозяина. Побежали. Является француз - тоже с большим почтением, а дядя не
шевелится: костью набалдашника палки о зубы постукивает и говорит:
- Сколько лишних людей есть?
- Человек до тридцати в гостиных, - отвечает француз, - да три кабинета
заняты.
- Всех вон!
- Очень хорошо.
- Теперь семь часов, - говорит, посмотрев на часы, дядя, - я в восемь
заеду. Будет готово?
- Нет, - отвечает, - в восемь трудно... у многих заказано... а к девяти
часам пожалуйте, во всем ресторане ни одного стороннего человека не будет.
- Хорошо.
- А что