вы, дурни, за марою ходите? - я дома лежу со своею жинкою; а это
вас мара водит. Дайте ей всякий по одному доброму прочухану наотмашь, - она
враз и рассыпется.
Казаки перекрестились, и кто из них ближе стоял к Керасенке, тот первый
и съездил его изо всей силы по потылице, - но сам тотчас же дал тягу: а его
примеру последовали другие. И Керасенко, получив от каждого по тумаку
наотмашь, в одну минуту был жестоко исколочен и безжалостно брошен у порога
своей заколдованной хаты, где какой-то коварный демон так усердно замещал
его на супружеском ложе. Он более уже не пытался облегчить своего горя, а
только, сидя на снежку, горько плакал, как совсем бы казаку и не пристало, и
все как будто слышал, что его Керасивна целуется. Но, к счастью, все мучения
человеческие имеют конец, - и это терзание Керасенки кончилось, - он заснул,
и ему снилось, будто его жена взяла его за шиворот и перенесла на хорошо ему
знакомую теплую постель, а когда он проснулся, в самом деле увидел себя на
своей постели, в своей хате, а перед ним у припечки хлопотала, стряпая
клецки с сыром, его молодцеватая Керасивна. Словом, все как следует - точно
ничего необыкновенного и не случилось: ни про поросенка, ни про мару и
помина не было. Керасенко же хотя и очень желал об этом заговорить, но не
знал: как за это взяться?
Казак на все только рукою махнул и с тех пор жил с своею Керасивною в
мире и согласии, оставляя ее на всей ее воле и просторе, которыми она и
пользовалась как знала. Она и торговала и ездила, куда хотела, и домашнее
счастие ее от этого не страдало, а благосостояние и опытность увеличивались.
Но зато в общественном мнении Керасивна была потеряна: все знали, что она
ведьма. Хитрая казачка против этого никогда не спорила, так как это давало
ей своего рода апломб: ее боялись, чествовали и, приходя к ней за советами,
приносили ей либо копу яиц, либо какой другой пригодный в хозяйстве подарок.
"X"
Знал Керасивну и Дукач, и знал ее, разумеется, за женщину умную, с
которою, окромя ее ведовства, во всяком причинном случае посоветоваться не
лишнее. И как Дукач сам был человек нелюбимый, то он Керасивною не очень-то
и брезговал. Люди говорили, будто не раз видали их стоявшими вдвоем под
густою вербою, которая росла заплетенная в плетень, разделявший их огороды.
Иные даже думали, что тут было немножко и какого-то греха, но это,
разумеется, были сплетни. Просто Дукач и Керасивна, имевшие в своей
репутации нечто общее, были знакомы и находили о чем поговорить друг с
другом.
Так и теперь, в том досадительном случае, который последовал по поводу
неудачного позыва кумовьев, Дукач вспомнил о Керасивне и, призвав ее на
совет, рассказал ей причиненную ему всеми людьми досаду.
Выслушав это, Керасивна мало подумала и, тряхнув головою, прямо
отрезала:
- А що же, пане Дукач: зовить меня кумою!
- Тебя кумою звать, - повторил в раздумье Дукач.
- Да, или вы верите, що я видьма?
- Гм!.. говорят, будто ты видьма, а я у тебя хвоста не бачив.
- Да и не побачите.
- Гм! тебя кумою... а що на то все люди скажут?
- Се якие люди?.. те, що вам в хату и плюнуть не хотят идти?
- Правда, а що моя Дукачиха заговорит? Ведь она верит, що ты видьма?
- А вы ее боитесь?
- Боюсь... Я не такой дурень, як твой муж: я баб не боюсь и никого не
боюсь: а тилько... ты вп
вас мара водит. Дайте ей всякий по одному доброму прочухану наотмашь, - она
враз и рассыпется.
Казаки перекрестились, и кто из них ближе стоял к Керасенке, тот первый
и съездил его изо всей силы по потылице, - но сам тотчас же дал тягу: а его
примеру последовали другие. И Керасенко, получив от каждого по тумаку
наотмашь, в одну минуту был жестоко исколочен и безжалостно брошен у порога
своей заколдованной хаты, где какой-то коварный демон так усердно замещал
его на супружеском ложе. Он более уже не пытался облегчить своего горя, а
только, сидя на снежку, горько плакал, как совсем бы казаку и не пристало, и
все как будто слышал, что его Керасивна целуется. Но, к счастью, все мучения
человеческие имеют конец, - и это терзание Керасенки кончилось, - он заснул,
и ему снилось, будто его жена взяла его за шиворот и перенесла на хорошо ему
знакомую теплую постель, а когда он проснулся, в самом деле увидел себя на
своей постели, в своей хате, а перед ним у припечки хлопотала, стряпая
клецки с сыром, его молодцеватая Керасивна. Словом, все как следует - точно
ничего необыкновенного и не случилось: ни про поросенка, ни про мару и
помина не было. Керасенко же хотя и очень желал об этом заговорить, но не
знал: как за это взяться?
Казак на все только рукою махнул и с тех пор жил с своею Керасивною в
мире и согласии, оставляя ее на всей ее воле и просторе, которыми она и
пользовалась как знала. Она и торговала и ездила, куда хотела, и домашнее
счастие ее от этого не страдало, а благосостояние и опытность увеличивались.
Но зато в общественном мнении Керасивна была потеряна: все знали, что она
ведьма. Хитрая казачка против этого никогда не спорила, так как это давало
ей своего рода апломб: ее боялись, чествовали и, приходя к ней за советами,
приносили ей либо копу яиц, либо какой другой пригодный в хозяйстве подарок.
"X"
Знал Керасивну и Дукач, и знал ее, разумеется, за женщину умную, с
которою, окромя ее ведовства, во всяком причинном случае посоветоваться не
лишнее. И как Дукач сам был человек нелюбимый, то он Керасивною не очень-то
и брезговал. Люди говорили, будто не раз видали их стоявшими вдвоем под
густою вербою, которая росла заплетенная в плетень, разделявший их огороды.
Иные даже думали, что тут было немножко и какого-то греха, но это,
разумеется, были сплетни. Просто Дукач и Керасивна, имевшие в своей
репутации нечто общее, были знакомы и находили о чем поговорить друг с
другом.
Так и теперь, в том досадительном случае, который последовал по поводу
неудачного позыва кумовьев, Дукач вспомнил о Керасивне и, призвав ее на
совет, рассказал ей причиненную ему всеми людьми досаду.
Выслушав это, Керасивна мало подумала и, тряхнув головою, прямо
отрезала:
- А що же, пане Дукач: зовить меня кумою!
- Тебя кумою звать, - повторил в раздумье Дукач.
- Да, или вы верите, що я видьма?
- Гм!.. говорят, будто ты видьма, а я у тебя хвоста не бачив.
- Да и не побачите.
- Гм! тебя кумою... а що на то все люди скажут?
- Се якие люди?.. те, що вам в хату и плюнуть не хотят идти?
- Правда, а що моя Дукачиха заговорит? Ведь она верит, що ты видьма?
- А вы ее боитесь?
- Боюсь... Я не такой дурень, як твой муж: я баб не боюсь и никого не
боюсь: а тилько... ты вп