вместе обнявшись спим.
"Что это такое? - подумал Керасенко, - неужели я все сплю и во сне
вижу, или это взаправду деется?".
И он опять застучал и начал звать:
- Христя, а Христя! да отопри на божию милость. И все пристает, все
пристает с этим; а та долго молчит - ничего не отвечает и потом опять
отзовется:
- Да провались ты совсем, - кто такой привязался; говорю тебе, мой муж
дома, со мною рядом обнявшись лежит, - вот он.
- Это тебе, Христя, може показывается?
- Эге! спасиби тебе на том! Що же, хиба я така дурна, чи совсем
нечувствительна, що ни в чем толку не знаю? Нет, мне это лучше знать, що
показывается, а що не показывается. Вот он, вот мой чоловик, у меня совсем
близенько... вот я его и перекрещу: господи Иисусе, а вот и поцелую: и
обниму и опять поцелую... Так добре нам вместе, а ты, недобрый потаскун, иди
себе сам до своей жинки - не мешай нам спать и целоваться. Добра ничь - иди
с богом.
"Фу ты, сто чертов твоему батькови: что это за притча! - пожимая
плечами, рассуждал Керасенко. - Чего доброго, я, перелезши через тын, не
обознался ли хатою. Только нет: это моя хата".
Он отошел на другую сторону широкой деревенской улицы и стал считать от
колодца с высоким журавлем.
- Первая, вторая, третья, пятая, седьмая, девятая... Вот это и есть моя
девятая.
Пришел: опять стучит, опять зовет, и опять та же история: нет-нет
отзовется женский голос, и все раз от раза с большим неудовольствием и все в
одном и том же смысле:
- Иди прочь: мой муж со мною.
А голос Христа - несомненно ее голос.
- А ну, если твой чоловик с тобою, - пусть он заговорит.
- Чего ему со мною говорить, як мы уже все обговорили.
- Да я хочу послушать: есть ли там у тебя чоловик?
- А вже же есть: вот ты слухай, як мы станем целоваться.
- Тпфу, пропасти на них нет: в самом деле целуются, а меня уверяют, что
я - не я, и куда-то совсем прочь домой посылают. Но погоди же: я не совсем
глупый - пойду соберу людей, и пусть люди скажут: мой это док или нет, и я
или кто другой муж моей жинки. - Слушай Христя: я пойду людей будить.
- Да иди, иди, - отвечает голос, - только от нас отчепысь: мы вот
двоечко нацеловались и смирненько обнявшись лежим, и хорошо нам. А до других
ни до кого дела нет.
Вдруг и другой, несомненно мужской голос то же самое утверждает:
- Мы двоечко нацеловались и теперь смирненько обнявшись лежим, а ты
ступай к черту!
Ничего больше не оставалось делать: Керасенко убедился, что в его
звании под бок к Христе подкатился кто-то другой, и он пошел будить соседей.
"IX"
Долго или коротко это шло, пока очумевший Керасенко успел добудиться и
собрать к своему дому десятка два казаков и добровольно последовавших за
мужьями любопытных казачек, - а Керасивна оставалась в своем положении и все
уверяла всех, что со всеми с ними мара, а что ее муж с нею дома, лежит у нее
на руке, и в доказательство не раз заставляла всех слушать, как она его
целует. И все казаки и казачки это внимали и находили, что это никак не
может быть фальшь, потому что поцелуи были настоящие, и притом из-за окна,
хотя не особенно внятно, а все-таки хорошо слышался мужской голос, который,
по уверению Керасивны, принадлежал ее мужу. И все слышали, как этот голос
один раз приблизился к самому окну и оттуда, всех ужасая, сказал:
- Що
"Что это такое? - подумал Керасенко, - неужели я все сплю и во сне
вижу, или это взаправду деется?".
И он опять застучал и начал звать:
- Христя, а Христя! да отопри на божию милость. И все пристает, все
пристает с этим; а та долго молчит - ничего не отвечает и потом опять
отзовется:
- Да провались ты совсем, - кто такой привязался; говорю тебе, мой муж
дома, со мною рядом обнявшись лежит, - вот он.
- Это тебе, Христя, може показывается?
- Эге! спасиби тебе на том! Що же, хиба я така дурна, чи совсем
нечувствительна, що ни в чем толку не знаю? Нет, мне это лучше знать, що
показывается, а що не показывается. Вот он, вот мой чоловик, у меня совсем
близенько... вот я его и перекрещу: господи Иисусе, а вот и поцелую: и
обниму и опять поцелую... Так добре нам вместе, а ты, недобрый потаскун, иди
себе сам до своей жинки - не мешай нам спать и целоваться. Добра ничь - иди
с богом.
"Фу ты, сто чертов твоему батькови: что это за притча! - пожимая
плечами, рассуждал Керасенко. - Чего доброго, я, перелезши через тын, не
обознался ли хатою. Только нет: это моя хата".
Он отошел на другую сторону широкой деревенской улицы и стал считать от
колодца с высоким журавлем.
- Первая, вторая, третья, пятая, седьмая, девятая... Вот это и есть моя
девятая.
Пришел: опять стучит, опять зовет, и опять та же история: нет-нет
отзовется женский голос, и все раз от раза с большим неудовольствием и все в
одном и том же смысле:
- Иди прочь: мой муж со мною.
А голос Христа - несомненно ее голос.
- А ну, если твой чоловик с тобою, - пусть он заговорит.
- Чего ему со мною говорить, як мы уже все обговорили.
- Да я хочу послушать: есть ли там у тебя чоловик?
- А вже же есть: вот ты слухай, як мы станем целоваться.
- Тпфу, пропасти на них нет: в самом деле целуются, а меня уверяют, что
я - не я, и куда-то совсем прочь домой посылают. Но погоди же: я не совсем
глупый - пойду соберу людей, и пусть люди скажут: мой это док или нет, и я
или кто другой муж моей жинки. - Слушай Христя: я пойду людей будить.
- Да иди, иди, - отвечает голос, - только от нас отчепысь: мы вот
двоечко нацеловались и смирненько обнявшись лежим, и хорошо нам. А до других
ни до кого дела нет.
Вдруг и другой, несомненно мужской голос то же самое утверждает:
- Мы двоечко нацеловались и теперь смирненько обнявшись лежим, а ты
ступай к черту!
Ничего больше не оставалось делать: Керасенко убедился, что в его
звании под бок к Христе подкатился кто-то другой, и он пошел будить соседей.
"IX"
Долго или коротко это шло, пока очумевший Керасенко успел добудиться и
собрать к своему дому десятка два казаков и добровольно последовавших за
мужьями любопытных казачек, - а Керасивна оставалась в своем положении и все
уверяла всех, что со всеми с ними мара, а что ее муж с нею дома, лежит у нее
на руке, и в доказательство не раз заставляла всех слушать, как она его
целует. И все казаки и казачки это внимали и находили, что это никак не
может быть фальшь, потому что поцелуи были настоящие, и притом из-за окна,
хотя не особенно внятно, а все-таки хорошо слышался мужской голос, который,
по уверению Керасивны, принадлежал ее мужу. И все слышали, как этот голос
один раз приблизился к самому окну и оттуда, всех ужасая, сказал:
- Що