ем он эту мою краса-
вицу потребовал, на которую мой охотницкий глаз радовался. Но думал я,
конечно, что кому-нибудь он ее, голубушку, променял или продал, или, еще
того вернее, проиграл в карты... И вот я отпустил с конюхами Дидону и
ужасно растосковался и возжелал выход сделать. А положение мое в эту по-
ру было совсем необыкновенное: я вам докладывал, что у меня всегда было
такое заведение, что если нападет на меня усердие к выходу, то я, быва-
ло, появляюсь к князю, отдаю ему все деньги, кои всегда были у меня на
руках в большой сумме, и говорю: "Я на столько-то или на столько-то дней
пропаду". Ну, а тут как мне это устроить, когда моего князя при мне нет?
И вот я думаю себе: "Нет, однако, я больше не стану пить, потому что
князя моего нет и выхода мне в порядке сделать невозможно, потому что
денег отдать некому, а при мне сумма знатная, более как до пяти тысяч".
Решил я так, что этого нельзя, и твердо этого решения и держусь, и усер-
дия своего, чтобы сделать выход и хорошенько пропасть, не попущаю, но
ослабления к этому желанию все-таки не чувствую, а, напротив того,
больше и больше стремлюсь сделать выход. И, наконец, стал я исполняться
одной мысли: как бы мне так устроить, чтобы и свое усердие к выходу ис-
полнить и княжеские деньги соблюсти? И начал я их с этою целию прятать и
все по самым невероятным местам их прятал, где ни одному человеку на
мысль не придет деньги положить... Думаю: "Что делать? видно, с собою не
совладаешь, устрою, думаю, понадежнее деньги, чтобы они были сохранны, и
тогда отбуду свое усердие, сделаю выход". Но только напало на меня сму-
щение: где я эти проклятые деньги спрячу? Куда я их ни положу, чуть
прочь от того места отойду, сейчас мне входит в голову мысль, что их
кто-то крадет. Иду и опять поскорее возьму и опять перепрятываю... Изму-
чился просто я их прятавши, и по сеновалам, и по погребам, и по застре-
хам, и по другим таким неподобным местам для хранения, а чуть отойду,
сейчас все кажется, что кто-нибудь видел, как я их хоронил, и непременно
их отыщет, и я опять вернусь, и опять их достану, и ношу их с собою, а
сам опять думаю: "Нет, уже баста, видно мне не судьба в этот раз свое
усердие исполнить". И вдруг мне пришла божественная мысль: ведь это,
мол, меня бес томит этой страстью, пойду же я его, мерзавца, от себя
святыней отгоню! И пошел я к ранней обедне, помолился, вынул за себя
часточку и, выходя из церкви, вижу, что на стене Страшный суд нарисован
и там в углу дьявола в геенне ангелы цепью бьют. Я остановился, посмот-
рел и помолился поусерднее святым ангелам, а дьяволу взял да, послюнив-
ши, кулак в морду и сунул :
"На-ка, мол, тебе кукиш, на него что хочешь, то и купишь", - а сам
после этого вдруг совершенно успокоился и, распорядившись дома чем на-
добно, пошел в трактир чай пить... А там, в трактире, вижу, стоит между
гостей какой-то проходимец. Самый препустейший-пустой человек. Я его и
прежде, этого человека, видал и почитал его не больше как за какого-ни-
будь шарлатана или паяца, потому что он все, бывало, по ярмаркам таска-
ется и у господ по-французски пособия себе просит. Из благородных он
будто бы был и в военной службе служил, но все свое промотал и в карты
проиграл и ходит по миру... Тут его, в этом трактире, куда я пришел, ус-
лужающие молодцы выгоняют вон, а он не соглашается уходить и стоит да
говорит:
- Вы еще знаете ли, кто я такой?
вицу потребовал, на которую мой охотницкий глаз радовался. Но думал я,
конечно, что кому-нибудь он ее, голубушку, променял или продал, или, еще
того вернее, проиграл в карты... И вот я отпустил с конюхами Дидону и
ужасно растосковался и возжелал выход сделать. А положение мое в эту по-
ру было совсем необыкновенное: я вам докладывал, что у меня всегда было
такое заведение, что если нападет на меня усердие к выходу, то я, быва-
ло, появляюсь к князю, отдаю ему все деньги, кои всегда были у меня на
руках в большой сумме, и говорю: "Я на столько-то или на столько-то дней
пропаду". Ну, а тут как мне это устроить, когда моего князя при мне нет?
И вот я думаю себе: "Нет, однако, я больше не стану пить, потому что
князя моего нет и выхода мне в порядке сделать невозможно, потому что
денег отдать некому, а при мне сумма знатная, более как до пяти тысяч".
Решил я так, что этого нельзя, и твердо этого решения и держусь, и усер-
дия своего, чтобы сделать выход и хорошенько пропасть, не попущаю, но
ослабления к этому желанию все-таки не чувствую, а, напротив того,
больше и больше стремлюсь сделать выход. И, наконец, стал я исполняться
одной мысли: как бы мне так устроить, чтобы и свое усердие к выходу ис-
полнить и княжеские деньги соблюсти? И начал я их с этою целию прятать и
все по самым невероятным местам их прятал, где ни одному человеку на
мысль не придет деньги положить... Думаю: "Что делать? видно, с собою не
совладаешь, устрою, думаю, понадежнее деньги, чтобы они были сохранны, и
тогда отбуду свое усердие, сделаю выход". Но только напало на меня сму-
щение: где я эти проклятые деньги спрячу? Куда я их ни положу, чуть
прочь от того места отойду, сейчас мне входит в голову мысль, что их
кто-то крадет. Иду и опять поскорее возьму и опять перепрятываю... Изму-
чился просто я их прятавши, и по сеновалам, и по погребам, и по застре-
хам, и по другим таким неподобным местам для хранения, а чуть отойду,
сейчас все кажется, что кто-нибудь видел, как я их хоронил, и непременно
их отыщет, и я опять вернусь, и опять их достану, и ношу их с собою, а
сам опять думаю: "Нет, уже баста, видно мне не судьба в этот раз свое
усердие исполнить". И вдруг мне пришла божественная мысль: ведь это,
мол, меня бес томит этой страстью, пойду же я его, мерзавца, от себя
святыней отгоню! И пошел я к ранней обедне, помолился, вынул за себя
часточку и, выходя из церкви, вижу, что на стене Страшный суд нарисован
и там в углу дьявола в геенне ангелы цепью бьют. Я остановился, посмот-
рел и помолился поусерднее святым ангелам, а дьяволу взял да, послюнив-
ши, кулак в морду и сунул :
"На-ка, мол, тебе кукиш, на него что хочешь, то и купишь", - а сам
после этого вдруг совершенно успокоился и, распорядившись дома чем на-
добно, пошел в трактир чай пить... А там, в трактире, вижу, стоит между
гостей какой-то проходимец. Самый препустейший-пустой человек. Я его и
прежде, этого человека, видал и почитал его не больше как за какого-ни-
будь шарлатана или паяца, потому что он все, бывало, по ярмаркам таска-
ется и у господ по-французски пособия себе просит. Из благородных он
будто бы был и в военной службе служил, но все свое промотал и в карты
проиграл и ходит по миру... Тут его, в этом трактире, куда я пришел, ус-
лужающие молодцы выгоняют вон, а он не соглашается уходить и стоит да
говорит:
- Вы еще знаете ли, кто я такой?