ез?"
"Как же я мог против определения... Вот когда я многолетний глас
услыхал, я сейчас и спустился... Чайку мне, чайку потеплее, да на печку
меня пустите, да покройте тулупчиком", - заговорил он поспешно своим
хриплым и слабым голосом и, поддерживаемый под руки батраком и женою,
полез на горячую печь, где его и начали укутывать тулупами, меж тем как
дьякон Савва этим временем обходил с кропилом весь чердак и не находил там
ничего особенного.
Понятно, что после такого открытия о большом угощении уже нечего было
думать; появление Сафроныча в этом жалостном виде заставило свертеть все
это кое-как, на скорую руку, и Флавиан удовольствовался только горячим
чаем, который кушал, сидя в широком кресле, поставленном возле печки, где
отогревался Сафроныч и кое-как отвечал на шабольно (*27) предлагаемые ему
вопросы.
Все последние события представлялись Сафронычу таким образом, что он
был где-то, лез куда-то и очутился в аду, где долго беседовал с Жигою,
открывшим ему, что даже самому сатане уже надоела их ссора с Пекторалисом,
- и все это дело должно кончиться. Не противясь такому решению, Сафроныч
решил там и остаться, куда он за грехи свои был доставлен, и он терпел
все, как его мучили холодом и голодом и напускали на него тоску от плача и
стонов дочки; но потом услыхал вдруг отрадное церковное пение и особенно
многолетие, которое он любил, - и когда дьякон Савва помянул его имя, он
вдруг ощутил в себе другие мысли и решился еще раз сойти хоть на малое
время на землю, чтобы Савву послушать и с семьею проститься.
Толковее этого бедный человек ничего не мог рассказать, да и отцу
Флавиану жаль было его больше неволить. Бедняк был в самом жалком
положении, все он грелся и дрожал, не мог согреться. К вечеру, придя
немножко в себя, он пожелал поисповедаться и приготовиться к смерти, а
через день действительно умер.
Все это совершилось так неожиданно и скоро, что Марья Матвеевна не
успела прийти в себя, как ей уже надо было хлопотать о похоронах мужа. В
этих грустных хлопотах она даже совсем не обратила должного внимания на
слова Егорки, который через час после смерти Сафроныча бегал заказывать
гроб и принес странное известие, что "немец на старом дворе отбил ворота",
из-за которых шла долгая распря, погубившая и Пекторалиса и Сафроныча.
Теперь враг Пекторалиса был мертв, и Гуго мог, не нарушая обетов своей
железной воли, открыть эти ворота и перестать платить разорительный штраф,
что он и сделал.
Но должен был исполнить еще другое Пекторалис обязательство: переживя
Сафроныча, он должен был прийти к нему на похороны есть блины, - он и это
выполнил.
23
- Только что духовенство, гости и сама вдова, засыпав на кладбище
мерзлою землею могилу Сафроныча, возвратились в новый дом Марьи Матвеевны
и сели за поминальный стол, как дверь неожиданно растворилась, и на пороге
показалась тощая и бледная фигура Пекторалиса.
Его здесь никто не ждал, и потому появление его, разумеется, всех
удивило, особенно огорченную Марью Матвеевну, которая не знала, как ей это
и принять: за участие или за насмешку? Но прежде чем она выбрала роль,
Гуго Карлович тихо и степенно, с сохранением всегдашнего своего
достоинства, объявил ей, что он пришел сдержать свое честное слово,
которое давно дал покойному, - есть блины на его похоронном обеде.
"Что же, мы люди креще
"Как же я мог против определения... Вот когда я многолетний глас
услыхал, я сейчас и спустился... Чайку мне, чайку потеплее, да на печку
меня пустите, да покройте тулупчиком", - заговорил он поспешно своим
хриплым и слабым голосом и, поддерживаемый под руки батраком и женою,
полез на горячую печь, где его и начали укутывать тулупами, меж тем как
дьякон Савва этим временем обходил с кропилом весь чердак и не находил там
ничего особенного.
Понятно, что после такого открытия о большом угощении уже нечего было
думать; появление Сафроныча в этом жалостном виде заставило свертеть все
это кое-как, на скорую руку, и Флавиан удовольствовался только горячим
чаем, который кушал, сидя в широком кресле, поставленном возле печки, где
отогревался Сафроныч и кое-как отвечал на шабольно (*27) предлагаемые ему
вопросы.
Все последние события представлялись Сафронычу таким образом, что он
был где-то, лез куда-то и очутился в аду, где долго беседовал с Жигою,
открывшим ему, что даже самому сатане уже надоела их ссора с Пекторалисом,
- и все это дело должно кончиться. Не противясь такому решению, Сафроныч
решил там и остаться, куда он за грехи свои был доставлен, и он терпел
все, как его мучили холодом и голодом и напускали на него тоску от плача и
стонов дочки; но потом услыхал вдруг отрадное церковное пение и особенно
многолетие, которое он любил, - и когда дьякон Савва помянул его имя, он
вдруг ощутил в себе другие мысли и решился еще раз сойти хоть на малое
время на землю, чтобы Савву послушать и с семьею проститься.
Толковее этого бедный человек ничего не мог рассказать, да и отцу
Флавиану жаль было его больше неволить. Бедняк был в самом жалком
положении, все он грелся и дрожал, не мог согреться. К вечеру, придя
немножко в себя, он пожелал поисповедаться и приготовиться к смерти, а
через день действительно умер.
Все это совершилось так неожиданно и скоро, что Марья Матвеевна не
успела прийти в себя, как ей уже надо было хлопотать о похоронах мужа. В
этих грустных хлопотах она даже совсем не обратила должного внимания на
слова Егорки, который через час после смерти Сафроныча бегал заказывать
гроб и принес странное известие, что "немец на старом дворе отбил ворота",
из-за которых шла долгая распря, погубившая и Пекторалиса и Сафроныча.
Теперь враг Пекторалиса был мертв, и Гуго мог, не нарушая обетов своей
железной воли, открыть эти ворота и перестать платить разорительный штраф,
что он и сделал.
Но должен был исполнить еще другое Пекторалис обязательство: переживя
Сафроныча, он должен был прийти к нему на похороны есть блины, - он и это
выполнил.
23
- Только что духовенство, гости и сама вдова, засыпав на кладбище
мерзлою землею могилу Сафроныча, возвратились в новый дом Марьи Матвеевны
и сели за поминальный стол, как дверь неожиданно растворилась, и на пороге
показалась тощая и бледная фигура Пекторалиса.
Его здесь никто не ждал, и потому появление его, разумеется, всех
удивило, особенно огорченную Марью Матвеевну, которая не знала, как ей это
и принять: за участие или за насмешку? Но прежде чем она выбрала роль,
Гуго Карлович тихо и степенно, с сохранением всегдашнего своего
достоинства, объявил ей, что он пришел сдержать свое честное слово,
которое давно дал покойному, - есть блины на его похоронном обеде.
"Что же, мы люди креще