ные, у нас гостей вон не гонят, - отвечала Марья
Матвеевна, - садитесь, блинов у нас много расчинено. На всю нищую братию
ставили, кушайте".
Гуго поклонился и сел, даже в очень почетном месте, между мягким отцом
Флавианом и жилистым дьяконом Саввою.
Несмотря на свой несколько заморенный вид, Пекторалис чувствовал себя
очень хорошо: он держал себя как победитель и вел себя на тризне своего
врага немножко неприлично. Но зато и случилось же здесь с ним поистине
курьезное событие, которое достойно завершило собою историю его железной
воли.
Не знаю, как и с чего зашло у них с дьяконом Саввою словопрение об этой
воле - и дьякон Савва сказал ему:
"Зачем ты, брат Гуго Карлович, все с нами споришь и волю свою
показываешь? Это нехорошо..."
И отец Флавиан поддержал Савву и сказал:
"Нехорошо, матинька, нехорошо; за это тебя бог накажет. Бог за русских
всегда наказывает".
"Однако я вот Сафроныча пережил; сказал - переживу, и пережил".
"А что и проку-то в том, что ты его пережил, надолго ли это? Бог ведь
за нас неисповедимо наказывает, на что я стар - и зубов нет, и ножки
пухнут, так что мышей не топчу, а может быть, и меня не переживешь".
Пекторалис только улыбнулся.
"Что же ты зубы-то скалишь, - вмешался дьякон, - неужели ты уже и бога
не боишься? Или не видишь, как и сам-то зачичкался? Нет, брат, отца
Флавиана не переживешь - теперь тебе и самому уже капут скоро".
"Ну, это мы еще увидим".
"Да что "увидим"? И видеть-то в тебе стало уже нечего, когда ты весь
заживо ссохся; а Сафроныч как жил в простоте, так и кончил во всем своем
удовольствии".
"Хорошо удовольствие!"
"Отчего же не хорошо? Как нравилось, так и доживал свою жизнь, все с
примочечкой, все за твое здоровье выпивал..."
"Свинья", - нетерпеливо молвил Пекторалис.
"Ну вот уже и свинья! Зачем же так обижать? Он свинья, да пред смертью
на чердаке испостился и, покаясь отцу Флавиану, во всем прощении
христианском помер и весь обряд соблюл, а теперь, может быть, уже и с
праотцами в лоне Авраамовом сидит да беседует и про тебя им сказывает, а
они смеются; а ты вот не свинья, а, за его столом сидя, его же и порочишь.
Рассуди-ка, кто из вас больше свинья-то вышел?"
"Ты, матинька, больше свинья", - вставил слово отец Флавиан.
"Он о семье не заботился", - сухо молвил Пекторалис.
"Чего, чего? - заговорил дьякон. - Как не заботился? А ты вот
посмотри-ка: он, однако, своей семье и угол и продовольствие оставил, да и
ты в его доме сидишь и его блины ешь; а своих у тебя нет, - и умрешь ты -
не будет у тебя ни дна, ни покрышки, и нечем тебя будет помянуть. Что же,
кто лучше семью-то устроил? Разумей-ка это... ведь с нами, брат, этак
озорничать нельзя, потому с нами бог".
"Не хочу верить", - отвечал Пекторалис.
"Да верь не верь, а уж дело видное, что лучше так сыто умереть, как
Сафроныч помер, чем гладом изнывать, как ты изнываешь".
Пекторалис сконфузился; он должен был чувствовать, что в этих словах
для него заключается роковая правда, - и холодный ужас объял его сердце, и
вместе с тем вошел в него сатана, - он вошел в него вместе с блином,
который подал ему дьякон Савва, сказавши:
"На тебе блин и ешь да молчи, а то ты, я вижу, и есть против нас не
можешь".
"Отчего же это не могу?" - отвечал Пекторалис.
"Да вон видишь, как ты его мнешь, да режешь, да жустеришь".
"Что это з
Матвеевна, - садитесь, блинов у нас много расчинено. На всю нищую братию
ставили, кушайте".
Гуго поклонился и сел, даже в очень почетном месте, между мягким отцом
Флавианом и жилистым дьяконом Саввою.
Несмотря на свой несколько заморенный вид, Пекторалис чувствовал себя
очень хорошо: он держал себя как победитель и вел себя на тризне своего
врага немножко неприлично. Но зато и случилось же здесь с ним поистине
курьезное событие, которое достойно завершило собою историю его железной
воли.
Не знаю, как и с чего зашло у них с дьяконом Саввою словопрение об этой
воле - и дьякон Савва сказал ему:
"Зачем ты, брат Гуго Карлович, все с нами споришь и волю свою
показываешь? Это нехорошо..."
И отец Флавиан поддержал Савву и сказал:
"Нехорошо, матинька, нехорошо; за это тебя бог накажет. Бог за русских
всегда наказывает".
"Однако я вот Сафроныча пережил; сказал - переживу, и пережил".
"А что и проку-то в том, что ты его пережил, надолго ли это? Бог ведь
за нас неисповедимо наказывает, на что я стар - и зубов нет, и ножки
пухнут, так что мышей не топчу, а может быть, и меня не переживешь".
Пекторалис только улыбнулся.
"Что же ты зубы-то скалишь, - вмешался дьякон, - неужели ты уже и бога
не боишься? Или не видишь, как и сам-то зачичкался? Нет, брат, отца
Флавиана не переживешь - теперь тебе и самому уже капут скоро".
"Ну, это мы еще увидим".
"Да что "увидим"? И видеть-то в тебе стало уже нечего, когда ты весь
заживо ссохся; а Сафроныч как жил в простоте, так и кончил во всем своем
удовольствии".
"Хорошо удовольствие!"
"Отчего же не хорошо? Как нравилось, так и доживал свою жизнь, все с
примочечкой, все за твое здоровье выпивал..."
"Свинья", - нетерпеливо молвил Пекторалис.
"Ну вот уже и свинья! Зачем же так обижать? Он свинья, да пред смертью
на чердаке испостился и, покаясь отцу Флавиану, во всем прощении
христианском помер и весь обряд соблюл, а теперь, может быть, уже и с
праотцами в лоне Авраамовом сидит да беседует и про тебя им сказывает, а
они смеются; а ты вот не свинья, а, за его столом сидя, его же и порочишь.
Рассуди-ка, кто из вас больше свинья-то вышел?"
"Ты, матинька, больше свинья", - вставил слово отец Флавиан.
"Он о семье не заботился", - сухо молвил Пекторалис.
"Чего, чего? - заговорил дьякон. - Как не заботился? А ты вот
посмотри-ка: он, однако, своей семье и угол и продовольствие оставил, да и
ты в его доме сидишь и его блины ешь; а своих у тебя нет, - и умрешь ты -
не будет у тебя ни дна, ни покрышки, и нечем тебя будет помянуть. Что же,
кто лучше семью-то устроил? Разумей-ка это... ведь с нами, брат, этак
озорничать нельзя, потому с нами бог".
"Не хочу верить", - отвечал Пекторалис.
"Да верь не верь, а уж дело видное, что лучше так сыто умереть, как
Сафроныч помер, чем гладом изнывать, как ты изнываешь".
Пекторалис сконфузился; он должен был чувствовать, что в этих словах
для него заключается роковая правда, - и холодный ужас объял его сердце, и
вместе с тем вошел в него сатана, - он вошел в него вместе с блином,
который подал ему дьякон Савва, сказавши:
"На тебе блин и ешь да молчи, а то ты, я вижу, и есть против нас не
можешь".
"Отчего же это не могу?" - отвечал Пекторалис.
"Да вон видишь, как ты его мнешь, да режешь, да жустеришь".
"Что это з