нить, а о том,
чтоб беззаконье сделать на законном основании. Таких расточителей, как я,
полна Россия. Все люди расточители и все... быть может, более, чем я. Гусар,
который без гроша верного дохода землянику ест зимой, по полтиннику за
ягодку, - его в опеку; ремесленник, который в один час пропивает недельный
заработок, - его в опеку; чиновник, который сто рублей в год жалованья
получает, а в сто рублей жене одно платье шьет, - тож в опеку его...
Дробадонов. Этого хоть и в острог, так у места был бы.
Молчанов. Берите всех, всех в опеку... да и себя уж заравно в опеку
сдайте. Так пусть и будет в круговую... даже в ландкартах географических,
вместо Россия, пусть пишут Опека. Подводя меня под это, вы всех под то
ведете и сами под то же лезете.
Колокольцов. Иван Максимыч, это все умно сказано и прекрасно, да к делу
не идет.
Гвоздев. Ты дело говори.
Мякишев (подходя, тихо). А ты оправдывайся, Ваня.
Молчанов. Да не знаю я, в чем мне оправдываться! Во всем этом деле я
дела никакого не вижу. Я вижу только одно беззаконие, взмащивающееся на
закон; одну придирку и ничего более. Я не хвалю себя! я молод был, кутил,
любил веселую компанию. Что ж делать! знаю сам, что, может быть, полсотни
тысяч промотал...
Князев (Минутке). Запиши.
Молчанов. Но это было, да прошло.
Князев (сладостно). А на полсотни тысяч что ведь могло быть сделано-то?
Ведь это пяти... да что я говорю: пяти! - десяти, пятнадцати семействам до
веку кусок хлеба дать бы можно.
Гвоздев. По три тысячи... Это бедной семье довечный капитал.
Молчанов. Правда, правда. Прокутить полсотни тысяч - это большая
низость; но удивляюсь сердоболью вашему о бедных. Все вы такие, как и я. Вот
здесь, недалеко ходя, сидят - ну, три, четыре человека, которым случай кинул
по миллиону: кто же из вас рвался, чтобы свою гортань или чрево жадное унять
и вспомнить неимущих?
Колокольцов. Тут дело не о ближних, а о семье, Иван Максимыч.
Князев. Да, о семье.
Гвоздев. За семью твою боятся: ведь вон жена что пишет: расточитель.
Молчанов. Да позвольте мне спросить вас: вы отдаете отчет своим женам?
Несколько голосов. Да наши жены что ж понимают?
Канунников. Наших баб с постелей вставать и то петухи учат.
Гвоздев. Ребят рожать им да рядиться - вот их рукомесло.
Молчанов. Так что ж моя-то жена? Особенное она что-нибудь, что ли?
Воспитали ее, что ли, как-нибудь особенно, что при ней муж ничего не должен
значить? Учили ее, что ли, чему-нибудь полезному?
Анна Семеновна. Да чему полезному учить-то? Нешто в ученье польза-то
бывает? У ученых денег-то меньше нашего.
Дробадонов. У нас то полезно, что в рот полезло.
Канунников (смеясь). Чего их учить-то, когда с ними и с неучеными не
справишься! Хвосты в семь аршин пораспущают и ходят, как снофиды.
Колокольцов. Что ж, это только значит, что наша женщина в постоянном
угнетении.
Молчанов. В угнетении! Гм! и вот она, угнетенная, пришла сюда судить
пред всеми мужа! Она сидит здесь, с судьями моими, а я, которому она у
алтаря господнего клялась быть мне подругою... нет... более того:
господином, строителем семьи признавать меня... она мой обвинитель здесь;
она сидит в почетном месте за то, что посмеялась над клятвой... Она, которой
я перстом не тронул, которой сроду словом не обидел, сидит здесь с вами и
судит муж
чтоб беззаконье сделать на законном основании. Таких расточителей, как я,
полна Россия. Все люди расточители и все... быть может, более, чем я. Гусар,
который без гроша верного дохода землянику ест зимой, по полтиннику за
ягодку, - его в опеку; ремесленник, который в один час пропивает недельный
заработок, - его в опеку; чиновник, который сто рублей в год жалованья
получает, а в сто рублей жене одно платье шьет, - тож в опеку его...
Дробадонов. Этого хоть и в острог, так у места был бы.
Молчанов. Берите всех, всех в опеку... да и себя уж заравно в опеку
сдайте. Так пусть и будет в круговую... даже в ландкартах географических,
вместо Россия, пусть пишут Опека. Подводя меня под это, вы всех под то
ведете и сами под то же лезете.
Колокольцов. Иван Максимыч, это все умно сказано и прекрасно, да к делу
не идет.
Гвоздев. Ты дело говори.
Мякишев (подходя, тихо). А ты оправдывайся, Ваня.
Молчанов. Да не знаю я, в чем мне оправдываться! Во всем этом деле я
дела никакого не вижу. Я вижу только одно беззаконие, взмащивающееся на
закон; одну придирку и ничего более. Я не хвалю себя! я молод был, кутил,
любил веселую компанию. Что ж делать! знаю сам, что, может быть, полсотни
тысяч промотал...
Князев (Минутке). Запиши.
Молчанов. Но это было, да прошло.
Князев (сладостно). А на полсотни тысяч что ведь могло быть сделано-то?
Ведь это пяти... да что я говорю: пяти! - десяти, пятнадцати семействам до
веку кусок хлеба дать бы можно.
Гвоздев. По три тысячи... Это бедной семье довечный капитал.
Молчанов. Правда, правда. Прокутить полсотни тысяч - это большая
низость; но удивляюсь сердоболью вашему о бедных. Все вы такие, как и я. Вот
здесь, недалеко ходя, сидят - ну, три, четыре человека, которым случай кинул
по миллиону: кто же из вас рвался, чтобы свою гортань или чрево жадное унять
и вспомнить неимущих?
Колокольцов. Тут дело не о ближних, а о семье, Иван Максимыч.
Князев. Да, о семье.
Гвоздев. За семью твою боятся: ведь вон жена что пишет: расточитель.
Молчанов. Да позвольте мне спросить вас: вы отдаете отчет своим женам?
Несколько голосов. Да наши жены что ж понимают?
Канунников. Наших баб с постелей вставать и то петухи учат.
Гвоздев. Ребят рожать им да рядиться - вот их рукомесло.
Молчанов. Так что ж моя-то жена? Особенное она что-нибудь, что ли?
Воспитали ее, что ли, как-нибудь особенно, что при ней муж ничего не должен
значить? Учили ее, что ли, чему-нибудь полезному?
Анна Семеновна. Да чему полезному учить-то? Нешто в ученье польза-то
бывает? У ученых денег-то меньше нашего.
Дробадонов. У нас то полезно, что в рот полезло.
Канунников (смеясь). Чего их учить-то, когда с ними и с неучеными не
справишься! Хвосты в семь аршин пораспущают и ходят, как снофиды.
Колокольцов. Что ж, это только значит, что наша женщина в постоянном
угнетении.
Молчанов. В угнетении! Гм! и вот она, угнетенная, пришла сюда судить
пред всеми мужа! Она сидит здесь, с судьями моими, а я, которому она у
алтаря господнего клялась быть мне подругою... нет... более того:
господином, строителем семьи признавать меня... она мой обвинитель здесь;
она сидит в почетном месте за то, что посмеялась над клятвой... Она, которой
я перстом не тронул, которой сроду словом не обидел, сидит здесь с вами и
судит муж