ом также была, так то ж
говорит: как, говорит, дяденьке Фирсу Григорьичу, говорит, угодно, а надо,
говорит, его ограничить. Не так, чтобы вполне, говорит, ограничить, а чтобы он только, говорит, ни до чего бы не доходил; а я бы,
говорит, всем распоряжалася.
Князев. Ну разумеется она.
Айна Семеновна. Потому что иначе она его никак с собой к любви не
приведет. Видишь, вон он как позавчера без всякого стыда махнул к Маринке,
так и теперь до сих пор там... я не бывал к жене. Легко это ей, Маше-то? Да
и скажи ж, сват, сделай милость, - скоро ее, Марину-то, вышлют? Ведь
неприятно это нам, что она тут живет.
Князев. Ну погоди, вышлют. Надо, чтобы добро-то прежде было в ваших
руках, а тогда в ваших руках и правда будет.
Анна Семеновна. Разумеется так! (Мужу.) А этот еще упирается.
Мякишев. Мне суда страшно.
Анна Семеновна. Какого это суда?
Мякишев. Страшного суда господня.
Анна Семеновна. Так, стало быть, суд-то этот над тобою над одним, что
ли, будет? Над всеми ведь этот СУД будет. Так ведь на то же человеку
положена молитва - отмолить можно. Да тебе и отмаливать-то нечего: ты молчи,
да и только. Я, мол, что все, то и я; я ничего не знаю. Так тут и греха нет.
Князев. Вот видишь, жена-то у тебя какая мозговитая.
Мякишев машет рукою и уходит.
(По уходе Мякишева, фамильярно и с своеобычным куртизанством, к Анне
Семеновне.) Ах ты, копье мурзомецкое! Гляди, как она командует.
Анна Семеновна (улыбаясь из-под брови). У тебя научилась.
Князев (вставая и потирая поясницу). Э, девка, уж я и сам-то все
позабыл: старо становится и ветхо.
Анна Семеновна. Нет, видно, ты стар-то никогда не будешь. У тебя, у
старого-то, все, слышно, идет не по-старому, а по-молодому.
Князев. Толкуй. Нет, девушка, того уж нет, что тебе, может, помнится.
Третьего дня, вечером, вздумал было на кладбище прогуляться. Приехал, ан уж
ворота заперты и сторожей нет. Ах вы, волк вас съешь совсем! Через ограду
думал перескочить... Что ж ты думаешь, ведь насилу перелез. (Бьет себя по коленям.) Тут-то вот... в хрящах-то жестоко
стало... не то, что бывало... Помнишь, Нюра! где нам с тобой большой дороги
не было? А-а! Помнишь, что ль?
Анна Семеновна (потупляя глаза и разбирая бахрому у платка). Чай ведь
не вовсе беспамятная.
Князев. Ах ты, беспардонная! Уж я там, по кладбищу-то ходючи, тебя
вспоминал, вспоминал, да и счет с памятью забыл. И тут-то Нюша; и вот
здесь-то она; и вот тут не без нее... Тпфу ты, грехи наши тяжкие!
Анна Семеновна. Не со мной ты с одной там прогуливался: у тебя стать
вешать - до Москвы на столбах по одной не перевешаешь.
Князев (перебивая). Да не про то, глупая! Я говорю, что, тебя
вспоминаючи, вспомнишь, какой народ-то был. И промеж вашей сестрой, промеж
бабами тогдашними, и то люди были. И строгость была, и мужья, и свекровьи, а
у нас все, бывало, свое идет: о полвечерни режешь себе прямо на могилки; а
Нюша уж там... (Заигрывает с ней.) Сидит, разбойница, на камушке в
кленочках... дожидается... А-а? Ни за что не обманет... А? Помнишь, что ль?
(Ласкает ее и смеется.) Хе-хе-хе-хе! Эх ты? звезда восточная!
Анна Семеновна (с притворным неудовольствием). Да ну тебя совсем!
Нашел, про что и вспоминать? Знать, видно, молодые-то уж нонче прочь гонят,
так хоть про старое поговорить.
Князе
говорит: как, говорит, дяденьке Фирсу Григорьичу, говорит, угодно, а надо,
говорит, его ограничить. Не так, чтобы вполне, говорит, ограничить, а чтобы он только, говорит, ни до чего бы не доходил; а я бы,
говорит, всем распоряжалася.
Князев. Ну разумеется она.
Айна Семеновна. Потому что иначе она его никак с собой к любви не
приведет. Видишь, вон он как позавчера без всякого стыда махнул к Маринке,
так и теперь до сих пор там... я не бывал к жене. Легко это ей, Маше-то? Да
и скажи ж, сват, сделай милость, - скоро ее, Марину-то, вышлют? Ведь
неприятно это нам, что она тут живет.
Князев. Ну погоди, вышлют. Надо, чтобы добро-то прежде было в ваших
руках, а тогда в ваших руках и правда будет.
Анна Семеновна. Разумеется так! (Мужу.) А этот еще упирается.
Мякишев. Мне суда страшно.
Анна Семеновна. Какого это суда?
Мякишев. Страшного суда господня.
Анна Семеновна. Так, стало быть, суд-то этот над тобою над одним, что
ли, будет? Над всеми ведь этот СУД будет. Так ведь на то же человеку
положена молитва - отмолить можно. Да тебе и отмаливать-то нечего: ты молчи,
да и только. Я, мол, что все, то и я; я ничего не знаю. Так тут и греха нет.
Князев. Вот видишь, жена-то у тебя какая мозговитая.
Мякишев машет рукою и уходит.
(По уходе Мякишева, фамильярно и с своеобычным куртизанством, к Анне
Семеновне.) Ах ты, копье мурзомецкое! Гляди, как она командует.
Анна Семеновна (улыбаясь из-под брови). У тебя научилась.
Князев (вставая и потирая поясницу). Э, девка, уж я и сам-то все
позабыл: старо становится и ветхо.
Анна Семеновна. Нет, видно, ты стар-то никогда не будешь. У тебя, у
старого-то, все, слышно, идет не по-старому, а по-молодому.
Князев. Толкуй. Нет, девушка, того уж нет, что тебе, может, помнится.
Третьего дня, вечером, вздумал было на кладбище прогуляться. Приехал, ан уж
ворота заперты и сторожей нет. Ах вы, волк вас съешь совсем! Через ограду
думал перескочить... Что ж ты думаешь, ведь насилу перелез. (Бьет себя по коленям.) Тут-то вот... в хрящах-то жестоко
стало... не то, что бывало... Помнишь, Нюра! где нам с тобой большой дороги
не было? А-а! Помнишь, что ль?
Анна Семеновна (потупляя глаза и разбирая бахрому у платка). Чай ведь
не вовсе беспамятная.
Князев. Ах ты, беспардонная! Уж я там, по кладбищу-то ходючи, тебя
вспоминал, вспоминал, да и счет с памятью забыл. И тут-то Нюша; и вот
здесь-то она; и вот тут не без нее... Тпфу ты, грехи наши тяжкие!
Анна Семеновна. Не со мной ты с одной там прогуливался: у тебя стать
вешать - до Москвы на столбах по одной не перевешаешь.
Князев (перебивая). Да не про то, глупая! Я говорю, что, тебя
вспоминаючи, вспомнишь, какой народ-то был. И промеж вашей сестрой, промеж
бабами тогдашними, и то люди были. И строгость была, и мужья, и свекровьи, а
у нас все, бывало, свое идет: о полвечерни режешь себе прямо на могилки; а
Нюша уж там... (Заигрывает с ней.) Сидит, разбойница, на камушке в
кленочках... дожидается... А-а? Ни за что не обманет... А? Помнишь, что ль?
(Ласкает ее и смеется.) Хе-хе-хе-хе! Эх ты? звезда восточная!
Анна Семеновна (с притворным неудовольствием). Да ну тебя совсем!
Нашел, про что и вспоминать? Знать, видно, молодые-то уж нонче прочь гонят,
так хоть про старое поговорить.
Князе