Душа моя, ведь нам очень хорошо вместе. Такая ночь, как
эта, -- эта самая -- никогда не повторится; продолжим ее еще на
двадцать четыре часа, прошу тебя.
-- А твоя служба?
-- Ну, мое присутствие не так уж крайне необходимо.
Наконец, я могу сейчас же телеграфировать, что заболел или
вывихнул ногу...
Она медленно и серьезно покачала головою:
-- Зачем говорить неправду? Лгут только трусы и слабые
лентяи. Тебе, большой Мишика, не идет притворство.
-- Даже в шутку?
-- Даже в шутку.
Это нравоучение меня немного покоробило, и я возразил со
сдержанной резкостью:
-- Странно. Разве я не хозяин своего тела, своего времени,
своих мыслей и желаний? Она согласилась:
-- Конечно, полный хозяин. Но только до тех пор, пока не
связан.
-- Контрактом? -- спросил я с кривой улыбкой.
-- Нет. Просто словом.
По правде говоря, мне некуда было дальше идти в нашем
разговоре. Но я сознавал, что она права, и потому разозлился и
сказал окончательную глупость:
-- А разве я не хозяин и своему слову? Хочу -- держу его.
Хочу -- нарушу...
Она не отозвалась. Опустила руки на колена, низко склонила
голову. Так в молчании протекли секунды...
С острой горечью, с нежной виноватой жалостью к ней, с
отвращением к своей выходке говорил я себе мысленно в эту
тяжелую минуту:
-- Будь же настоящим мужчиной, стань на колени, обними ее
ноги, покрой поцелуями ее волшебные теплые руки, проси
прощения! Все пройдет сразу, вся неловкость положения
улетучится в один миг.
Но черт бы побрал эту глупую гордость, это тупое обидчивое
упрямство, которое так часто мешает даже смелым людям сознаться
вслух в своей вине или ошибке. Таким ложным стыдом, фальшивым
самолюбием страдают нередко крепкие, умные, сильные личности,
но чаще всего дети и русские интеллигенты, особенно же русские
политики.
Были моменты, когда мои нервы и мускулы уже собирались,
сжимались, чтобы бросить меня к ее ногам, и -- вдруг -- унылая
мысль: "Нет, теперь уже поздно!... Нужное мгновение
пропущено... Жест после долгой паузы выйдет ненатуральным...
станет еще стыднее и неловче..."
Но Мария, моя прекрасная, добрая Мария быстро поняла и мои
колебания, и мои колючие мысли. Она встала, положила руки на
мои плечи и близко заглянула мне в глаза своими ласковыми,
чистыми глазами.
-- Дорогой Мишика, не будем дуться друг на друга. Прости
меня. Я была бестактна, когда вздумала читать тебе мораль. Это,
конечно, не дело женщины. Поцелуй меня, Ми-шика, поцелуй
скорее, и забудем все. Делай что хочешь с моим временем и со
мною. Я твоя и сегодня, и завтра, и всегда. Мы помирились
сладко и искренно. Но у меня уже не хватило решимости ни
продлить нашу ночь на двадцать четыре часа, ни послать на завод
телеграмму. Мария довезла меня до вокзала, и мы там расстались
добрыми друзьями и счастливыми любовниками.
* * *
Когда вытащишь большую и глубокую занозу, то еще долго
саднит пораненное место. Всю неделю не давали мне покоя
неприятные, кислые мысли, далеко не лестные для меня самого. Уж
очень я грубо развернул перед европейской, умной и прелестной
женщиной изнанку русской широкой души: наше небрежение к долгу
и слову, нашу всегдашнюю склонность "ловчиться", чтобы избежать
прямой и ответственной обязанности, наше отлынивание от дела, а
главное нашу с
эта, -- эта самая -- никогда не повторится; продолжим ее еще на
двадцать четыре часа, прошу тебя.
-- А твоя служба?
-- Ну, мое присутствие не так уж крайне необходимо.
Наконец, я могу сейчас же телеграфировать, что заболел или
вывихнул ногу...
Она медленно и серьезно покачала головою:
-- Зачем говорить неправду? Лгут только трусы и слабые
лентяи. Тебе, большой Мишика, не идет притворство.
-- Даже в шутку?
-- Даже в шутку.
Это нравоучение меня немного покоробило, и я возразил со
сдержанной резкостью:
-- Странно. Разве я не хозяин своего тела, своего времени,
своих мыслей и желаний? Она согласилась:
-- Конечно, полный хозяин. Но только до тех пор, пока не
связан.
-- Контрактом? -- спросил я с кривой улыбкой.
-- Нет. Просто словом.
По правде говоря, мне некуда было дальше идти в нашем
разговоре. Но я сознавал, что она права, и потому разозлился и
сказал окончательную глупость:
-- А разве я не хозяин и своему слову? Хочу -- держу его.
Хочу -- нарушу...
Она не отозвалась. Опустила руки на колена, низко склонила
голову. Так в молчании протекли секунды...
С острой горечью, с нежной виноватой жалостью к ней, с
отвращением к своей выходке говорил я себе мысленно в эту
тяжелую минуту:
-- Будь же настоящим мужчиной, стань на колени, обними ее
ноги, покрой поцелуями ее волшебные теплые руки, проси
прощения! Все пройдет сразу, вся неловкость положения
улетучится в один миг.
Но черт бы побрал эту глупую гордость, это тупое обидчивое
упрямство, которое так часто мешает даже смелым людям сознаться
вслух в своей вине или ошибке. Таким ложным стыдом, фальшивым
самолюбием страдают нередко крепкие, умные, сильные личности,
но чаще всего дети и русские интеллигенты, особенно же русские
политики.
Были моменты, когда мои нервы и мускулы уже собирались,
сжимались, чтобы бросить меня к ее ногам, и -- вдруг -- унылая
мысль: "Нет, теперь уже поздно!... Нужное мгновение
пропущено... Жест после долгой паузы выйдет ненатуральным...
станет еще стыднее и неловче..."
Но Мария, моя прекрасная, добрая Мария быстро поняла и мои
колебания, и мои колючие мысли. Она встала, положила руки на
мои плечи и близко заглянула мне в глаза своими ласковыми,
чистыми глазами.
-- Дорогой Мишика, не будем дуться друг на друга. Прости
меня. Я была бестактна, когда вздумала читать тебе мораль. Это,
конечно, не дело женщины. Поцелуй меня, Ми-шика, поцелуй
скорее, и забудем все. Делай что хочешь с моим временем и со
мною. Я твоя и сегодня, и завтра, и всегда. Мы помирились
сладко и искренно. Но у меня уже не хватило решимости ни
продлить нашу ночь на двадцать четыре часа, ни послать на завод
телеграмму. Мария довезла меня до вокзала, и мы там расстались
добрыми друзьями и счастливыми любовниками.
* * *
Когда вытащишь большую и глубокую занозу, то еще долго
саднит пораненное место. Всю неделю не давали мне покоя
неприятные, кислые мысли, далеко не лестные для меня самого. Уж
очень я грубо развернул перед европейской, умной и прелестной
женщиной изнанку русской широкой души: наше небрежение к долгу
и слову, нашу всегдашнюю склонность "ловчиться", чтобы избежать
прямой и ответственной обязанности, наше отлынивание от дела, а
главное нашу с