олова Марии лежала у меня на плече.
И вот она, обняв меня и прижавшись ко мне, сказала тихо и
медленно, точно раздумывая и проверяя вслух свои мысли:
-- Знаешь что, Мишика. Я чувствую теперь, что до тебя я
никого не любила. Я хотела любить и искала любви, но все, что я
узнала,-- это была не любовь, а ошибка... может быть, невольная
ложь перед самой собой. А теперь мне кажется, что я нашла и
себя, и тебя, и ту вечную любовь, о которой мечтают все
влюбленные, но которая из миллионов людей дается только одной
паре.
Я не ответил. Я молча погладил ее волосы. Но в сердце у
меня зашевелилось нехорошее чувство. Что это? Неужели покушение
на мою свободу? Старая, знакомая, скучная песенка?
О, осел! Глупый, неблагодарный осел! Питайся теперь
бурьяном и чертополохом и обливай колючки едкими слезами.
Колесо времени не остановишь и не повернешь обратно.
Глава VIII. МАДАМ ДЮРАН
Все течет во времени, и ко многому привыкаешь понемногу,
незаметно для самого себя. Я уже чувствовал себя почти мужем
Марии. Когда она бывала у меня в гостинице "Порт", нередко мы
замечали, что наши мысли идут параллельно; часто мы произносили
одновременно одно и то же слово; привычки и вкусы становились
общими.
Низкую и обширную каюту свою с окнами в виде иллюминаторов
я устроил совсем в корабельном стиле: повесил на стену большой
барометр, спасательный круг и пробковый пояс; укрепил на
подоконнике компас, а самый подоконник расчертил радиусами на
тридцать два румба; к потолку подвесил полотняный гамак --
корабельную койку. Марии очень понравилась эта затея. Мне тоже.
Однако ее пристрастие ко всему морскому -- признаюсь --
наводило меня порою на печальные и ревнивые мысли, которые я
всячески старался отгонять.
Я уже давно приучился не задавать ей лишних вопросов,
признав наконец за этим правилом и такт, и мудрость и взаимное
доверие. Да, с презрительной усмешкой стал я думать об одном
русском, довольно-таки распространенном обычае. Он и она,
прежде того дня, когда на них возложат "венцы от камене
честна", зачем-то обменивались дневниками или просто
признаниями в прежних любовных прегрешениях, все равно,
истинных или мнимых. О, каким жгучим средством оказывался этот
письменный и устный материал потом,
через год, чтобы колоть и хлестать им друг друга без
пощады!
Я по-прежнему мало знал о Марии, но сама обыденная жизнь
открывала мне изредка новые черты в ее загадочном существовании
и в ее прекрасной душе -- свободной, чистой, гордой и доброй,
хотя я и до сих пор не понимаю: была ли эта душа пламенной или
холодной?.. Эти проблески я могу сравнить с мгновенным
щелканьем фотографического аппарата.
Какой я был дурак! Я обижался -- и серьезно! -- на Марию
за то, что она никогда не соглашалась уснуть у меня, хотя
"засиживалась" иногда до раннего солнца. "Мне надо отдохнуть,
чтобы работать со свежей головой". Так однажды она мне сказала.
А в другой раз ничего не ответила на мое предложение.
Засмеялась, нежно-нежно меня поцеловала, назвала своим милым
большим медведем и, распахнув дверь, быстро застучала
каблучками по лестнице. Я едва успел ее догнать, чтобы посадить
в автомобиль.
Помню еще одно утро, после долгой, блаженной ночи... Мне
уже пора было ехать на завод, но я сказал легкомысленно :
--
И вот она, обняв меня и прижавшись ко мне, сказала тихо и
медленно, точно раздумывая и проверяя вслух свои мысли:
-- Знаешь что, Мишика. Я чувствую теперь, что до тебя я
никого не любила. Я хотела любить и искала любви, но все, что я
узнала,-- это была не любовь, а ошибка... может быть, невольная
ложь перед самой собой. А теперь мне кажется, что я нашла и
себя, и тебя, и ту вечную любовь, о которой мечтают все
влюбленные, но которая из миллионов людей дается только одной
паре.
Я не ответил. Я молча погладил ее волосы. Но в сердце у
меня зашевелилось нехорошее чувство. Что это? Неужели покушение
на мою свободу? Старая, знакомая, скучная песенка?
О, осел! Глупый, неблагодарный осел! Питайся теперь
бурьяном и чертополохом и обливай колючки едкими слезами.
Колесо времени не остановишь и не повернешь обратно.
Глава VIII. МАДАМ ДЮРАН
Все течет во времени, и ко многому привыкаешь понемногу,
незаметно для самого себя. Я уже чувствовал себя почти мужем
Марии. Когда она бывала у меня в гостинице "Порт", нередко мы
замечали, что наши мысли идут параллельно; часто мы произносили
одновременно одно и то же слово; привычки и вкусы становились
общими.
Низкую и обширную каюту свою с окнами в виде иллюминаторов
я устроил совсем в корабельном стиле: повесил на стену большой
барометр, спасательный круг и пробковый пояс; укрепил на
подоконнике компас, а самый подоконник расчертил радиусами на
тридцать два румба; к потолку подвесил полотняный гамак --
корабельную койку. Марии очень понравилась эта затея. Мне тоже.
Однако ее пристрастие ко всему морскому -- признаюсь --
наводило меня порою на печальные и ревнивые мысли, которые я
всячески старался отгонять.
Я уже давно приучился не задавать ей лишних вопросов,
признав наконец за этим правилом и такт, и мудрость и взаимное
доверие. Да, с презрительной усмешкой стал я думать об одном
русском, довольно-таки распространенном обычае. Он и она,
прежде того дня, когда на них возложат "венцы от камене
честна", зачем-то обменивались дневниками или просто
признаниями в прежних любовных прегрешениях, все равно,
истинных или мнимых. О, каким жгучим средством оказывался этот
письменный и устный материал потом,
через год, чтобы колоть и хлестать им друг друга без
пощады!
Я по-прежнему мало знал о Марии, но сама обыденная жизнь
открывала мне изредка новые черты в ее загадочном существовании
и в ее прекрасной душе -- свободной, чистой, гордой и доброй,
хотя я и до сих пор не понимаю: была ли эта душа пламенной или
холодной?.. Эти проблески я могу сравнить с мгновенным
щелканьем фотографического аппарата.
Какой я был дурак! Я обижался -- и серьезно! -- на Марию
за то, что она никогда не соглашалась уснуть у меня, хотя
"засиживалась" иногда до раннего солнца. "Мне надо отдохнуть,
чтобы работать со свежей головой". Так однажды она мне сказала.
А в другой раз ничего не ответила на мое предложение.
Засмеялась, нежно-нежно меня поцеловала, назвала своим милым
большим медведем и, распахнув дверь, быстро застучала
каблучками по лестнице. Я едва успел ее догнать, чтобы посадить
в автомобиль.
Помню еще одно утро, после долгой, блаженной ночи... Мне
уже пора было ехать на завод, но я сказал легкомысленно :
--