порту неизбежным
этим самым буйабезом, после которого чувствуешь себя так, будто
у тебя и в глотке и в животе взорвало динамит. Пошлялись по
кривым тесным уличкам старого города с заходами для освежения,
посетили выставку огромных, слоноподобных серых кротких
першеронов и в сумерки разбрелись, уговорившись завтра утром
сойтись на старой пристани, чтобы пойти вместе на дневной
спектакль: афиши обещали "Риголетто" с Тито Руффо.
Я всегда, по приезде в Марсель, останавливался в одной и
той же гостинице, на другом краю города, в новом порту.
Называлась она просто "Отель дю Порт". Это -- мрачное, узкое,
страшно высокое здание с каменными винтовыми лестницами,
ступени которых угнулись посередине, стоптанные миллионами ног.
Там, на самом верху, была низкая, но очень просторная, комната.
Она мне нравилась. Окна в ней были круглые, как пароходные
иллюминаторы. Пол покрывал настоящий персидский ковер
превосходного рисунка, но измызганный подошвами до нитей, до
основы, до дыр. На стенах висели в потемневших облупившихся
золоченых рамах старинные гравюры из морской жизни. Эту комнату
по субботам оставляли в моем распоряжении.
С хозяевами отеля я уже давно успел подружиться. Долго ли
нам, русским, а в особенности ярославцам, как я?
Хозяин был добродушный четырехугольный неповоротливый
человек. Марселец родом и бывший моряк, весь в морщинах, с
ясным взором и спокойной душой. Хозяйка Аллегрия, в
противоположность своему флегматичному мужу, была подвижная
испанка, сильно располневшая, но еще не потерявшая тяжелой,
горячей южной красоты. Это она была настоящей самодержавной
правительницей дома, а прислуживал во всех семи этажах и внизу,
в ресторане, некто Анри, с виду настоящий наемный убийца, а по
характеру самый веселый, проворный и услужливый малый во всей
Марсели. Куда этому чернокудрому красавцу! Гарсон, еще один
гренадин с белым!
Часов в семь я пришел в отель пообедать, занял уютный
столик в углу, заказал себе кое-что и в ожидании спокойно
сидел, думая о различных случайных пустяках и лениво оглядывая
публику. Ресторан этот, на редкость для невзрачной части
города, просторный и светлый, не только опрятно, но даже
кокетливо содержимый. Мы с тобой сходим туда когда-нибудь, если
будем в Марсели. Двери выходили на гавань, и от нее доносились
вздохи и всплески волн и запах моря.
Какие диковинные посетители за столами! Арабы в длиннейших
бурнусах, перекинутых через плечо живописными складками: фески
красные, черные и вишневые; зеленые и белые тюрбаны, чалмы,
плетенные из маисовой соломы, итальянские колпаки, маленькие,
полуголые, похожие на обезьян моряки, черные и блестящие, как
вакса, с курчавыми, взбитыми, подобно войлоку, волосами;
матросы разных стран, сидящие отдельными кучками и крепко
стучащие стаканами о столы, пестрый скачущий гомон разноцветных
слов, и откуда-то -- лень поглядеть откуда -- вкрадчивые звуки
гитары, сопровождающие сладкий тенор, поющий итальянскую
песенку о том, как три барабанщика возвращались с войны, и у
одного барабанщика был букет роз, а дочь короля, сидевшая у
окошка, попросила: "Послушай, барабанщик, дал бы ты мне эти
розы..." -- "Дам тебе розы, если выйдешь за меня". А она
отвечает; "Послушай-ка, барабанщик, пойди и спроси моего
отца".-- "Senti Sor Prel"3.
этим самым буйабезом, после которого чувствуешь себя так, будто
у тебя и в глотке и в животе взорвало динамит. Пошлялись по
кривым тесным уличкам старого города с заходами для освежения,
посетили выставку огромных, слоноподобных серых кротких
першеронов и в сумерки разбрелись, уговорившись завтра утром
сойтись на старой пристани, чтобы пойти вместе на дневной
спектакль: афиши обещали "Риголетто" с Тито Руффо.
Я всегда, по приезде в Марсель, останавливался в одной и
той же гостинице, на другом краю города, в новом порту.
Называлась она просто "Отель дю Порт". Это -- мрачное, узкое,
страшно высокое здание с каменными винтовыми лестницами,
ступени которых угнулись посередине, стоптанные миллионами ног.
Там, на самом верху, была низкая, но очень просторная, комната.
Она мне нравилась. Окна в ней были круглые, как пароходные
иллюминаторы. Пол покрывал настоящий персидский ковер
превосходного рисунка, но измызганный подошвами до нитей, до
основы, до дыр. На стенах висели в потемневших облупившихся
золоченых рамах старинные гравюры из морской жизни. Эту комнату
по субботам оставляли в моем распоряжении.
С хозяевами отеля я уже давно успел подружиться. Долго ли
нам, русским, а в особенности ярославцам, как я?
Хозяин был добродушный четырехугольный неповоротливый
человек. Марселец родом и бывший моряк, весь в морщинах, с
ясным взором и спокойной душой. Хозяйка Аллегрия, в
противоположность своему флегматичному мужу, была подвижная
испанка, сильно располневшая, но еще не потерявшая тяжелой,
горячей южной красоты. Это она была настоящей самодержавной
правительницей дома, а прислуживал во всех семи этажах и внизу,
в ресторане, некто Анри, с виду настоящий наемный убийца, а по
характеру самый веселый, проворный и услужливый малый во всей
Марсели. Куда этому чернокудрому красавцу! Гарсон, еще один
гренадин с белым!
Часов в семь я пришел в отель пообедать, занял уютный
столик в углу, заказал себе кое-что и в ожидании спокойно
сидел, думая о различных случайных пустяках и лениво оглядывая
публику. Ресторан этот, на редкость для невзрачной части
города, просторный и светлый, не только опрятно, но даже
кокетливо содержимый. Мы с тобой сходим туда когда-нибудь, если
будем в Марсели. Двери выходили на гавань, и от нее доносились
вздохи и всплески волн и запах моря.
Какие диковинные посетители за столами! Арабы в длиннейших
бурнусах, перекинутых через плечо живописными складками: фески
красные, черные и вишневые; зеленые и белые тюрбаны, чалмы,
плетенные из маисовой соломы, итальянские колпаки, маленькие,
полуголые, похожие на обезьян моряки, черные и блестящие, как
вакса, с курчавыми, взбитыми, подобно войлоку, волосами;
матросы разных стран, сидящие отдельными кучками и крепко
стучащие стаканами о столы, пестрый скачущий гомон разноцветных
слов, и откуда-то -- лень поглядеть откуда -- вкрадчивые звуки
гитары, сопровождающие сладкий тенор, поющий итальянскую
песенку о том, как три барабанщика возвращались с войны, и у
одного барабанщика был букет роз, а дочь короля, сидевшая у
окошка, попросила: "Послушай, барабанщик, дал бы ты мне эти
розы..." -- "Дам тебе розы, если выйдешь за меня". А она
отвечает; "Послушай-ка, барабанщик, пойди и спроси моего
отца".-- "Senti Sor Prel"3.