тут есть какая-то
громадная... какая-то звериная радость. Понимаю убийство в гневе, в
ослеплении страстью, из ревности. Ну, наконец, убийство на дуэли... Но когда
люди делают это механически... без раздражения, без боязни какой бы то ни
было ответственности... и не ожидая даже сопротивления... нет, это для меня
так же дико, ужасно и непостижимо, как непостижима для меня психология
палача... Когда я читаю или дудоаю о погромах, об усмирительных экспедициях
или о том, как на войне приканчивают пленных, чтобы не обременять ими
отряда, я теряю голову. Я стою точно над какой-то черной, смрадной
бездной,--в которую способна падать иногда человеческая душа... И я ничего
не понимаю'... мне жутко и гадко... до тошноты... но... странное,
мучительное, больное любопытство приковывает меня... к ужасу... ко всей
безмерности этого падения.
Он помолчал немного, прерывисто вздохнул, и когда опять заговорил, то
по его изменившемуся голосу, ставшему внезапно глухим, можно было
догадаться, что он закрыл глаза руками.
-- Ну, что же... все равно... я это должен рассказать... На моей душе
тоже лежит этот давнишний кровавый бред... Около десяти лет тому назад я
совершил убийство... Я никому до сих пор не говорил... но... все равно...
Видите ли -- у меня в имении, в людской избе, жила кошка. Такая худая,
маленького роста, заморыш... скорее похожая на котенка... белой шерсти... но
так как она жила всегда под печкой, то всегда была грязно-серой, какой-то
голубой...
Все это произошло зимой... да, поздней зимой. Было утро -- чудесное,
тихое, безветренное. Светило солнце, . уже теплое, и на снег было невозможно
смотреть, так он сверкал. В этот год навалило снегу необыкновенно много, --
и все мы ходили на лыжах. И вот в это утро я надел лыжи и пошел осмотреть
плодовый питомник, который за ночь попортили зайцы. Я двигался тихонько
52
вдоль правильных рядов молодых яблонек, и, как теперь помню, -- снег
казался розовым, а тени от маленьких деревьев лежали совсем голубые и такие
прелестные, что хотелось стать на колени около них и уткнуться лицом в
пушистый снег.
И вот ко мне подходит старый работник Языкант. Его как-то иначе звали,
но такое уж у него было прозвище. Идем с ним рядом, -- он тоже на лыжах, --
говорим о том, о сем. Вдруг он засмеялся:
-- А наша кощенка, барин, без ноги осталась. , Я спросил: почему?
-- Да, должно быть, попала в волчий капкан. Полноги начисто.
Тогда я захотел поглядеть на нее, и мы пошли к людской избе. Вскоре нам
дорогу пересек тоненький следок из частых красных пятнышек. Он вел к
завалинке, под которой сидела раненая кошка. Увидев нас, она зажмурилась,
жалобно разинула рот и длинно мяукнула. Мордочка у нее была необыкновенно
худенькая и грязная. Правая передняя лапка была перекушена повыше коленного
сустава и странно торчала вперед, точно раненая рука, и из нее редкими
каплями капала кровь и высовывалась наружу белая тонкая косточка.
Я приказал Языканту:
-- Поди ко мне в спальню и принеси ружье. Оно на ковре, над кроватью.
-- Да что ей сделается? Залижет! -- возразил рабочий.
Но я настоял на своем. Мне хотелось прекратить мучение изуродованного
животного. Кроме того, я был • уверен, что рана непременно будет гноиться и
кошка все равно издохнет от заражения крови.
Языкант принес ружье. Оди
громадная... какая-то звериная радость. Понимаю убийство в гневе, в
ослеплении страстью, из ревности. Ну, наконец, убийство на дуэли... Но когда
люди делают это механически... без раздражения, без боязни какой бы то ни
было ответственности... и не ожидая даже сопротивления... нет, это для меня
так же дико, ужасно и непостижимо, как непостижима для меня психология
палача... Когда я читаю или дудоаю о погромах, об усмирительных экспедициях
или о том, как на войне приканчивают пленных, чтобы не обременять ими
отряда, я теряю голову. Я стою точно над какой-то черной, смрадной
бездной,--в которую способна падать иногда человеческая душа... И я ничего
не понимаю'... мне жутко и гадко... до тошноты... но... странное,
мучительное, больное любопытство приковывает меня... к ужасу... ко всей
безмерности этого падения.
Он помолчал немного, прерывисто вздохнул, и когда опять заговорил, то
по его изменившемуся голосу, ставшему внезапно глухим, можно было
догадаться, что он закрыл глаза руками.
-- Ну, что же... все равно... я это должен рассказать... На моей душе
тоже лежит этот давнишний кровавый бред... Около десяти лет тому назад я
совершил убийство... Я никому до сих пор не говорил... но... все равно...
Видите ли -- у меня в имении, в людской избе, жила кошка. Такая худая,
маленького роста, заморыш... скорее похожая на котенка... белой шерсти... но
так как она жила всегда под печкой, то всегда была грязно-серой, какой-то
голубой...
Все это произошло зимой... да, поздней зимой. Было утро -- чудесное,
тихое, безветренное. Светило солнце, . уже теплое, и на снег было невозможно
смотреть, так он сверкал. В этот год навалило снегу необыкновенно много, --
и все мы ходили на лыжах. И вот в это утро я надел лыжи и пошел осмотреть
плодовый питомник, который за ночь попортили зайцы. Я двигался тихонько
52
вдоль правильных рядов молодых яблонек, и, как теперь помню, -- снег
казался розовым, а тени от маленьких деревьев лежали совсем голубые и такие
прелестные, что хотелось стать на колени около них и уткнуться лицом в
пушистый снег.
И вот ко мне подходит старый работник Языкант. Его как-то иначе звали,
но такое уж у него было прозвище. Идем с ним рядом, -- он тоже на лыжах, --
говорим о том, о сем. Вдруг он засмеялся:
-- А наша кощенка, барин, без ноги осталась. , Я спросил: почему?
-- Да, должно быть, попала в волчий капкан. Полноги начисто.
Тогда я захотел поглядеть на нее, и мы пошли к людской избе. Вскоре нам
дорогу пересек тоненький следок из частых красных пятнышек. Он вел к
завалинке, под которой сидела раненая кошка. Увидев нас, она зажмурилась,
жалобно разинула рот и длинно мяукнула. Мордочка у нее была необыкновенно
худенькая и грязная. Правая передняя лапка была перекушена повыше коленного
сустава и странно торчала вперед, точно раненая рука, и из нее редкими
каплями капала кровь и высовывалась наружу белая тонкая косточка.
Я приказал Языканту:
-- Поди ко мне в спальню и принеси ружье. Оно на ковре, над кроватью.
-- Да что ей сделается? Залижет! -- возразил рабочий.
Но я настоял на своем. Мне хотелось прекратить мучение изуродованного
животного. Кроме того, я был • уверен, что рана непременно будет гноиться и
кошка все равно издохнет от заражения крови.
Языкант принес ружье. Оди