красивые новые марки для своего альбома. И мы решаем вернуться
на почту.
- Можно открыть глаза? А то я боюсь заснуть.
- Напротив: самое время закрыть их покрепче и
сосредоточиться. Мне нужно, чтобы вы вообразили, как вы
разворачиваетесь, и "правое" становится "левым", и вы вмиг
воспринимаете "здесь" как "там", и фонарь уже слева от вас, а
мертвый Медор справа, и платаны сходятся к почтовой конторе.
Можете это сделать?
- Сделано, - сказала Ирис. - Поворот кругом выполнила.
Теперь я стою лицом к солнечной дырке с розовым домиком в ней и
с кусочком синего неба. Могу отправляться назад?
- Вы-то можете, да я не могу! В этом весь смысл нашего
опыта. В действительной, телесной жизни я могу повернуться так
же просто и быстро, как всякий другой. Но мысленно, с закрытыми
глазами и неподвижным телом, я не способен перейти от одного
направления к другому. Какой-то шарнир в мозгу, какаято
поворотная клетка не срабатывает. Я, разумеется, мог бы
сжулить, отложив мысленный снимок одной перспективы и не спеша
выбрав противоположный вид для прогулки назад, в исходную
точку. Но если не жульничать, какая-то пакостная помеха,
которая свела бы меня с ума, начни я упорствовать, не дает мне
вообразить разворот, преобразующий одно направление в другое,
прямо противоположное. Я раздавлен, я взваливаю на спину целый
мир, норовя зримо представить себе, как я разворачиваюсь, и
заставить себя увидеть "правым" то, что вижу "левым", и
наоборот.
Мне показалось, она заснула, но прежде чем я утешился
мыслью, что она не услышала, не поняла ничего из того, что
убивает меня, она шевельнулась, вернула бретельки на плечи и
села.
- Во-первых, - сказала она, - давайте договоримся оставить
такие опыты. Во-вторых, признаем, что сама наша затея сродни
попыткам решить дурацкую философскую головоломку - вроде того,
что значат "правое" и "левое" в наше отсутствие, когда никто не
смотрит, в пустом пространстве, да заодно уж и что такое
пространство; вот я в детстве считала, что пространство - это
внутри нуля, любого нуля, нарисованного мелом на доске, пусть
не очень опрятного, но все же хорошего, отчетливого нуля. Мне
не хочется, чтобы вы сходили с ума и меня сводили, - ведь эти
сложности заразительны, - так что лучше нам попросту перестать
крутить ваши аллеи. Я бы с удовольствием скрепила наш договор
поцелуем, но придется его отложить. Вот-вот появится Ивор, он
хочет покатать нас в своей новой машине, но поскольку вы,
наверное, кататься не захотите, давайте встретимся на минутку в
саду перед самым обедом, пока он будет под душем.
Я спросил, о чем говорил с ней Боб (Л.П.) в моем сне. "Это
был не сон, - сказала она. - Он просто хотел узнать, не звонила
ли его сестра насчет танцев, на которые они нас троих
приглашают. Ну, если и звонила, дома все равно было пусто."
И мы отправились в бар "Виктории" перекусить и выпить, и
там встретили Ивора. Он сказал, глупости, на сцене он отменно
танцует и фехтует, но в личной жизни - медведь-медведем, и
потом ему противно, когда всякий rastaquouere с Лазурного
берега получает возможность лапать его невинную сестру.
- Между прочим, - добавил он, - меня тревожит маниакальная
одержимость П. ростовщиками. Он едва не пустил по миру лучшего
из имевшихся в Кембридже, но только и знает, что повторять
на почту.
- Можно открыть глаза? А то я боюсь заснуть.
- Напротив: самое время закрыть их покрепче и
сосредоточиться. Мне нужно, чтобы вы вообразили, как вы
разворачиваетесь, и "правое" становится "левым", и вы вмиг
воспринимаете "здесь" как "там", и фонарь уже слева от вас, а
мертвый Медор справа, и платаны сходятся к почтовой конторе.
Можете это сделать?
- Сделано, - сказала Ирис. - Поворот кругом выполнила.
Теперь я стою лицом к солнечной дырке с розовым домиком в ней и
с кусочком синего неба. Могу отправляться назад?
- Вы-то можете, да я не могу! В этом весь смысл нашего
опыта. В действительной, телесной жизни я могу повернуться так
же просто и быстро, как всякий другой. Но мысленно, с закрытыми
глазами и неподвижным телом, я не способен перейти от одного
направления к другому. Какой-то шарнир в мозгу, какаято
поворотная клетка не срабатывает. Я, разумеется, мог бы
сжулить, отложив мысленный снимок одной перспективы и не спеша
выбрав противоположный вид для прогулки назад, в исходную
точку. Но если не жульничать, какая-то пакостная помеха,
которая свела бы меня с ума, начни я упорствовать, не дает мне
вообразить разворот, преобразующий одно направление в другое,
прямо противоположное. Я раздавлен, я взваливаю на спину целый
мир, норовя зримо представить себе, как я разворачиваюсь, и
заставить себя увидеть "правым" то, что вижу "левым", и
наоборот.
Мне показалось, она заснула, но прежде чем я утешился
мыслью, что она не услышала, не поняла ничего из того, что
убивает меня, она шевельнулась, вернула бретельки на плечи и
села.
- Во-первых, - сказала она, - давайте договоримся оставить
такие опыты. Во-вторых, признаем, что сама наша затея сродни
попыткам решить дурацкую философскую головоломку - вроде того,
что значат "правое" и "левое" в наше отсутствие, когда никто не
смотрит, в пустом пространстве, да заодно уж и что такое
пространство; вот я в детстве считала, что пространство - это
внутри нуля, любого нуля, нарисованного мелом на доске, пусть
не очень опрятного, но все же хорошего, отчетливого нуля. Мне
не хочется, чтобы вы сходили с ума и меня сводили, - ведь эти
сложности заразительны, - так что лучше нам попросту перестать
крутить ваши аллеи. Я бы с удовольствием скрепила наш договор
поцелуем, но придется его отложить. Вот-вот появится Ивор, он
хочет покатать нас в своей новой машине, но поскольку вы,
наверное, кататься не захотите, давайте встретимся на минутку в
саду перед самым обедом, пока он будет под душем.
Я спросил, о чем говорил с ней Боб (Л.П.) в моем сне. "Это
был не сон, - сказала она. - Он просто хотел узнать, не звонила
ли его сестра насчет танцев, на которые они нас троих
приглашают. Ну, если и звонила, дома все равно было пусто."
И мы отправились в бар "Виктории" перекусить и выпить, и
там встретили Ивора. Он сказал, глупости, на сцене он отменно
танцует и фехтует, но в личной жизни - медведь-медведем, и
потом ему противно, когда всякий rastaquouere с Лазурного
берега получает возможность лапать его невинную сестру.
- Между прочим, - добавил он, - меня тревожит маниакальная
одержимость П. ростовщиками. Он едва не пустил по миру лучшего
из имевшихся в Кембридже, но только и знает, что повторять