е
прежде, чем я стану любиться с ней.
Море виделось с этих откосов расстеленным далеко внизу
величавыми складками, и медлительность, с которой вследствие
расстояния и высоты подступала возвратная линия пены, казалась
слегка шутовской, ибо мы понимали, что волны, как и мы, сознают
стреноженность их побежки, и при этом - такая отчужденность,
такая торжественность.
Внезапно откуда-то из окружавшей нас природной неразберихи
донесся рев неземного блаженства.
- Господи-боже, - сказала Ирис, - надеюсь, это не
счастливый беглец из "Каннеровского Цирка". (Не родственник
пианиста, - так по крайней мере считалось.)
Теперь мы шли бок о бок: тропинка, перекрестив для начала
с полдюжины раз основную дорогу, становилась пошире. В тот день
я по обыкновению препирался с Ирис относительно английских
названий тех немногих растений, которые умел отличить:
ладанника и цветущей гризельды, агавы (которую она называла
"столетником"), ракитника и молочая, мирта и земляничного
дерева. Крапчатые бабочки, будто быстрые блики солнца, там и
сям сновали в случайных тоннелях листвы, а раз кто-то огромный,
оливковый, с розовым отливом где-то внизу ненадолго присел на
головку чертополоха. О бабочках я не знал ничего да собственно
и знать не желал, особенно о ночных, мохнатых - не выношу их
прикосновений: даже прелестнейшие из них вызывают во мне
торопливый трепет, словно какая-нибудь летучая паутина или та
пакость, что водится в купальнях Ривьеры, - сахарная чешуйница.
В день, находящийся ныне в фокусе, памятный событьями куда
более важными, но несущий и всякого рода синхронную чепуху,
приставшую к нему, как колючки, или въевшуюся наподобие морских
паразитов, мы увидали, как движется рампетка между цветущих
скал, а следом появился старик Каннер с панамой, свисавшей на
тесьме с пуговицы жилета; белые локоны веяли над багровым
челом, и весь его облик источал упоенье, которого эхо мы, без
сомнения, и услыхали минуту назад.
После того, как Ирис, не медля, описала ему авантажное
зеленое существо, Каннер отверг его как eine "Пандору" (во
всяком случае, так у меня записано) - заурядную южную Falter
(бабочку). "Aber (однако), - пророкотал он, воздевая
указательный палец, - если вам угодно взглянуть на истинный
раритет, до сей поры ни разу не замеченный к западу от
NiederOsterreich, то я покажу вам, кого я сейчас поймал."
Он прислонил рампетку к скале (рампетка сразу упала, и
Ирис уважительно ее подняла), и рассыпаясь в затухающем
аккомпанементе пространной признательности (кому? - Психее?
Ваалзевуву? Ирис?), извлек из отделения своей сумки конвертик
для марок и нежно вытряс из него на ладонь сложившую крылья
бабочку.
Бросив на нее единственный взгляд, Ирис сказала, что это
всего лишь крошечная, совсем еще молодая белянка-капустница. (У
ней имелась теория, что, скажем, комнатные мухи постепенно
растут.)
- Теперь смотрите внимательно, - сказал Каннер, игнорируя
ее диковинное замечание и тыча сжатым пинцетом в треугольное
насекомое. - То, что вы видите, это испод: левое Vorderflugel
("переднее крыло") снизу белое, а левое Hinterflugel ("заднее
крыло") - желтое. Я не стану раскрывать ей крылья, однако
надеюсь, вы поверите тому, что я собираюсь сказать. С наружной
стороны крыла, которой вам не видно, эта разновидность
прежде, чем я стану любиться с ней.
Море виделось с этих откосов расстеленным далеко внизу
величавыми складками, и медлительность, с которой вследствие
расстояния и высоты подступала возвратная линия пены, казалась
слегка шутовской, ибо мы понимали, что волны, как и мы, сознают
стреноженность их побежки, и при этом - такая отчужденность,
такая торжественность.
Внезапно откуда-то из окружавшей нас природной неразберихи
донесся рев неземного блаженства.
- Господи-боже, - сказала Ирис, - надеюсь, это не
счастливый беглец из "Каннеровского Цирка". (Не родственник
пианиста, - так по крайней мере считалось.)
Теперь мы шли бок о бок: тропинка, перекрестив для начала
с полдюжины раз основную дорогу, становилась пошире. В тот день
я по обыкновению препирался с Ирис относительно английских
названий тех немногих растений, которые умел отличить:
ладанника и цветущей гризельды, агавы (которую она называла
"столетником"), ракитника и молочая, мирта и земляничного
дерева. Крапчатые бабочки, будто быстрые блики солнца, там и
сям сновали в случайных тоннелях листвы, а раз кто-то огромный,
оливковый, с розовым отливом где-то внизу ненадолго присел на
головку чертополоха. О бабочках я не знал ничего да собственно
и знать не желал, особенно о ночных, мохнатых - не выношу их
прикосновений: даже прелестнейшие из них вызывают во мне
торопливый трепет, словно какая-нибудь летучая паутина или та
пакость, что водится в купальнях Ривьеры, - сахарная чешуйница.
В день, находящийся ныне в фокусе, памятный событьями куда
более важными, но несущий и всякого рода синхронную чепуху,
приставшую к нему, как колючки, или въевшуюся наподобие морских
паразитов, мы увидали, как движется рампетка между цветущих
скал, а следом появился старик Каннер с панамой, свисавшей на
тесьме с пуговицы жилета; белые локоны веяли над багровым
челом, и весь его облик источал упоенье, которого эхо мы, без
сомнения, и услыхали минуту назад.
После того, как Ирис, не медля, описала ему авантажное
зеленое существо, Каннер отверг его как eine "Пандору" (во
всяком случае, так у меня записано) - заурядную южную Falter
(бабочку). "Aber (однако), - пророкотал он, воздевая
указательный палец, - если вам угодно взглянуть на истинный
раритет, до сей поры ни разу не замеченный к западу от
NiederOsterreich, то я покажу вам, кого я сейчас поймал."
Он прислонил рампетку к скале (рампетка сразу упала, и
Ирис уважительно ее подняла), и рассыпаясь в затухающем
аккомпанементе пространной признательности (кому? - Психее?
Ваалзевуву? Ирис?), извлек из отделения своей сумки конвертик
для марок и нежно вытряс из него на ладонь сложившую крылья
бабочку.
Бросив на нее единственный взгляд, Ирис сказала, что это
всего лишь крошечная, совсем еще молодая белянка-капустница. (У
ней имелась теория, что, скажем, комнатные мухи постепенно
растут.)
- Теперь смотрите внимательно, - сказал Каннер, игнорируя
ее диковинное замечание и тыча сжатым пинцетом в треугольное
насекомое. - То, что вы видите, это испод: левое Vorderflugel
("переднее крыло") снизу белое, а левое Hinterflugel ("заднее
крыло") - желтое. Я не стану раскрывать ей крылья, однако
надеюсь, вы поверите тому, что я собираюсь сказать. С наружной
стороны крыла, которой вам не видно, эта разновидность