росто a-houri-sang, - они немного знают французский. Если вы
еще раз попытаетесь поцеловать меня или мою ногу, я попрошу вас
уйти. Слишком часто в моей жизни мне делали больно.
Последовало молчание. Крупинки кварца переливались
радужным светом. Когда девушка начинает говорить, как героиня
рассказа, все, что требуется - это немного терпения.
Я уже отослал стихи в ту эмигрантскую газету? Нет еще;
сначала нужно отправить венок сонетов. Судя по кой-каким
мелочам, двое слева от меня (я понизил голос) - мои
соотечественники-экспатрианты. "Да, - согласилась Ирис, - они
едва не подскочили от любопытства, когда вы стали читать
Пушкина, - про волны, с любовью ложившиеся к ее ногам. А какие
еще приметы?"
- Он медленно гладит бородку сверху вниз, глядя на
горизонт, а она курит папиросу.
Еще была там малышка годов десяти, баюкавшая в голых руках
большой желтый мяч. Она казалась одетой в одну только упряжь с
оборками и в короткую складчатую юбку, не скрывавшую ладных
бедер. В более позднюю эру любитель назвал бы ее "нимфеткой".
Поймав мой взгляд, она улыбнулась мне похотливо и сладко по-над
солнечным глобусом, из-под золотисто-каштановой челки.
- Лет в одиннадцать, в двенадцать, - сказала Ирис, - я
была такой же хорошенькой, как эта французская сирота. Это ее
бабушка сидит вся в черном с вязанием на расстеленной
"Cannice-Matin". Я разрешала дурно пахнущим джентльменам
ласкать меня. Играла с Ивором в неприличные игры - нет, ничего
чрезмерного, и вообще он теперь донов предпочитает доннам, так
он, во всяком случае, говорит.
Она кое-что рассказала мне о родителях, по очаровательному
совпадению скончавшихся в один день, - мать в семь утра в
Нью-Йорке, а отец в полдень в Лондоне, всего два года назад.
Они расстались сразу после войны. Она была американка, ужасная.
О матерях так не говорят, но она и вправду была ужасна. Папа,
когда он умер, был вице-президентом "Samuels Cement Company".
Он происходил из почтенной семьи и имел "хорошие связи". Я
спросил, почему, собственно, у Ивора зуб на "общество" и
наоборот? Она туманно ответила, что его воротит от "своры
охотников на лис" и "банды яхтсменов". Я отметил, что к этим
противным клише прибегают одни мещане. В моем кругу, в моем
мире, в моей изобильной России мы настолько стояли выше любых
представлений о "классах", что лишь ухмылялись или зевали,
читая о "японских баронах" или "новоанглийских патрициях". Все
же довольно странно, что Ивор оставлял шутовство и обращался в
нормальную серьезную личность, лишь седлая своего дряхлого,
чубарого в подплешинах конька и принимаясь поносить английские
"высшие классы" - в особенности их выговор. Ведь последний,
протестовал я, представляет собою речь, превосходящую качеством
парижский французский и даже петербургский русский, -
обаятельно модулированное негромкое ржание, которому Ирис и он
в их обиходном общении подражали довольно удачно, хоть,
разумеется, и неосознанно, если только не забавлялись, длинно
вышучивая ходульный и устарелый английский безобидного
иностранца. К слову, кто по национальности тот бронзовый старец
с жесткой порослью на груди, что выбирается из низкого прибоя
следом за своей неопрятной собакой, - по-моему, я где-то видел
его лицо?
Это Каннер, сказала Ирис, великий пианист и охотник н
еще раз попытаетесь поцеловать меня или мою ногу, я попрошу вас
уйти. Слишком часто в моей жизни мне делали больно.
Последовало молчание. Крупинки кварца переливались
радужным светом. Когда девушка начинает говорить, как героиня
рассказа, все, что требуется - это немного терпения.
Я уже отослал стихи в ту эмигрантскую газету? Нет еще;
сначала нужно отправить венок сонетов. Судя по кой-каким
мелочам, двое слева от меня (я понизил голос) - мои
соотечественники-экспатрианты. "Да, - согласилась Ирис, - они
едва не подскочили от любопытства, когда вы стали читать
Пушкина, - про волны, с любовью ложившиеся к ее ногам. А какие
еще приметы?"
- Он медленно гладит бородку сверху вниз, глядя на
горизонт, а она курит папиросу.
Еще была там малышка годов десяти, баюкавшая в голых руках
большой желтый мяч. Она казалась одетой в одну только упряжь с
оборками и в короткую складчатую юбку, не скрывавшую ладных
бедер. В более позднюю эру любитель назвал бы ее "нимфеткой".
Поймав мой взгляд, она улыбнулась мне похотливо и сладко по-над
солнечным глобусом, из-под золотисто-каштановой челки.
- Лет в одиннадцать, в двенадцать, - сказала Ирис, - я
была такой же хорошенькой, как эта французская сирота. Это ее
бабушка сидит вся в черном с вязанием на расстеленной
"Cannice-Matin". Я разрешала дурно пахнущим джентльменам
ласкать меня. Играла с Ивором в неприличные игры - нет, ничего
чрезмерного, и вообще он теперь донов предпочитает доннам, так
он, во всяком случае, говорит.
Она кое-что рассказала мне о родителях, по очаровательному
совпадению скончавшихся в один день, - мать в семь утра в
Нью-Йорке, а отец в полдень в Лондоне, всего два года назад.
Они расстались сразу после войны. Она была американка, ужасная.
О матерях так не говорят, но она и вправду была ужасна. Папа,
когда он умер, был вице-президентом "Samuels Cement Company".
Он происходил из почтенной семьи и имел "хорошие связи". Я
спросил, почему, собственно, у Ивора зуб на "общество" и
наоборот? Она туманно ответила, что его воротит от "своры
охотников на лис" и "банды яхтсменов". Я отметил, что к этим
противным клише прибегают одни мещане. В моем кругу, в моем
мире, в моей изобильной России мы настолько стояли выше любых
представлений о "классах", что лишь ухмылялись или зевали,
читая о "японских баронах" или "новоанглийских патрициях". Все
же довольно странно, что Ивор оставлял шутовство и обращался в
нормальную серьезную личность, лишь седлая своего дряхлого,
чубарого в подплешинах конька и принимаясь поносить английские
"высшие классы" - в особенности их выговор. Ведь последний,
протестовал я, представляет собою речь, превосходящую качеством
парижский французский и даже петербургский русский, -
обаятельно модулированное негромкое ржание, которому Ирис и он
в их обиходном общении подражали довольно удачно, хоть,
разумеется, и неосознанно, если только не забавлялись, длинно
вышучивая ходульный и устарелый английский безобидного
иностранца. К слову, кто по национальности тот бронзовый старец
с жесткой порослью на груди, что выбирается из низкого прибоя
следом за своей неопрятной собакой, - по-моему, я где-то видел
его лицо?
Это Каннер, сказала Ирис, великий пианист и охотник н