еревья горела огромная, быстро
поднимавшаяся луна. Обливаясь слезами, дрожа и солеными губами
слепо тычась в него, Таня говорила, что завтра уезжает с
матерью на юг, и что все кончено, о, как можно было быть таким
непонятливым... "Останьтесь, Таня",-- взмолился он, но поднялся
ветер, она зарыдала еще пуще... Когда же она убежала, он
остался сидеть неподвижно, слушая шум в ушах, а погодя пошел
прочь по темной и как будто шевелившейся дороге, и потом была
война с немцами, и вообще все как-то расползлось,-- но
постепенно стянулось снова, и он уже был ассистентом профессора
Бэра (Behr) на чешском курорте, а в 1924 году, что ли, работал
у него же в Савойе, и однажды -- кажется в Шамони -- попался
молодой советский геолог, разговорились, и, упомянув о том, что
гут пятьдесят лет тому назад погиб смертью простого туриста
Федченко (исследователь Ферганы!), геолог добавил, что вот
постоянно так случается: этих отважных людей смерть так
привыкла преследовать в диких горах и пустынях, что уже без
особого умысла, шутя, задевает их при всяких других
обстоятельствах и к своему же удивлению застает их врасплох,--
вот так погибли и Федченко, и Северцев, и Годунов-Чердынцев, не
говоря уже об иностранных классиках,-- Спик, Дюмон-Дюрвиль... А
еще через несколько лет Иннокентий был проездом в Париже и,
посетив по делу коллегу, уже бежал вниз по лестнице, надевая
перчатку, когда на одной из площадок вышла из лифта высокая
сутуловатая дама, в которой он мгновенно узнал Елизавету
Павловну. "Конечно, помню вас, еще бы не помнить",-- произнесла
она, глядя не в лицо ему, а как-то через его плечо, точно за
ним стоял кто-то (она чуть косила). "Ну, пойдемте к нам,
голубчик",-- продолжала она, выйдя из мгновенного оцепенения, и
отвернула носком угол толстого, пресыщенного пылью, мата, чтобы
достать из-под него ключ. Иннокентий вошел за ней, мучась, ибо
никак не мог вспомнить, что именно рассказывали ему по поводу
того, как и когда погиб ее муж.
А потом пришла домой Таня, вся как-то уточнившаяся за эти
двадцать лет, с уменьшившимся лицом и подобревшими глазами,--
сразу закурила, засмеялась, без стеснения вспоминая с ним то
отдаленное лето,-- и он все дивился, что и Таня, и ее мать не
поминают покойного и так просто говорят о прошлом, а не плачут
навзрыд, как ему, чужому, хотелось плакать,-- или может быть
держали фасон? Появилась бледная, темноголовая девочка лет
десяти,-- "А вот моя дочка,-- ну пойди сюда",-- сказала Таня,
суя порозовевший окурок в морскую раковину, служившую
пепельницей. Вернулся домой Танин муж, Кутасов,-- и Елизавета
Павловна, встретив его в соседней комнате, предупредила о госте
на своем вывезенном из России, домашнем французском языке: "Le
fils du maоtre d'йcole chez nous au village" ("Сын школьного
учителя у нас в деревне" (франц.) ),-- и тут Иннокентий
вспомнил, как Таня сказала раз подруге, намекая на его
(красивые) руки, "regarde ses mains" ( "Посмотри на его руки"
(франц.) ),-- и теперь, слушая, как девочка, с чудесной,
отечественной певучестью отвечает на вопросы матери, он успел
злорадно подумать: "Небось, теперь не на что учить детей
по-иностранному", т. е. не сообразил сразу, что ныне в этом
русском языке и состоит как раз самая праздная, самая лучшая
роскошь.
Беседа не ладилась; Таня, что-то спутав, уверяла
поднимавшаяся луна. Обливаясь слезами, дрожа и солеными губами
слепо тычась в него, Таня говорила, что завтра уезжает с
матерью на юг, и что все кончено, о, как можно было быть таким
непонятливым... "Останьтесь, Таня",-- взмолился он, но поднялся
ветер, она зарыдала еще пуще... Когда же она убежала, он
остался сидеть неподвижно, слушая шум в ушах, а погодя пошел
прочь по темной и как будто шевелившейся дороге, и потом была
война с немцами, и вообще все как-то расползлось,-- но
постепенно стянулось снова, и он уже был ассистентом профессора
Бэра (Behr) на чешском курорте, а в 1924 году, что ли, работал
у него же в Савойе, и однажды -- кажется в Шамони -- попался
молодой советский геолог, разговорились, и, упомянув о том, что
гут пятьдесят лет тому назад погиб смертью простого туриста
Федченко (исследователь Ферганы!), геолог добавил, что вот
постоянно так случается: этих отважных людей смерть так
привыкла преследовать в диких горах и пустынях, что уже без
особого умысла, шутя, задевает их при всяких других
обстоятельствах и к своему же удивлению застает их врасплох,--
вот так погибли и Федченко, и Северцев, и Годунов-Чердынцев, не
говоря уже об иностранных классиках,-- Спик, Дюмон-Дюрвиль... А
еще через несколько лет Иннокентий был проездом в Париже и,
посетив по делу коллегу, уже бежал вниз по лестнице, надевая
перчатку, когда на одной из площадок вышла из лифта высокая
сутуловатая дама, в которой он мгновенно узнал Елизавету
Павловну. "Конечно, помню вас, еще бы не помнить",-- произнесла
она, глядя не в лицо ему, а как-то через его плечо, точно за
ним стоял кто-то (она чуть косила). "Ну, пойдемте к нам,
голубчик",-- продолжала она, выйдя из мгновенного оцепенения, и
отвернула носком угол толстого, пресыщенного пылью, мата, чтобы
достать из-под него ключ. Иннокентий вошел за ней, мучась, ибо
никак не мог вспомнить, что именно рассказывали ему по поводу
того, как и когда погиб ее муж.
А потом пришла домой Таня, вся как-то уточнившаяся за эти
двадцать лет, с уменьшившимся лицом и подобревшими глазами,--
сразу закурила, засмеялась, без стеснения вспоминая с ним то
отдаленное лето,-- и он все дивился, что и Таня, и ее мать не
поминают покойного и так просто говорят о прошлом, а не плачут
навзрыд, как ему, чужому, хотелось плакать,-- или может быть
держали фасон? Появилась бледная, темноголовая девочка лет
десяти,-- "А вот моя дочка,-- ну пойди сюда",-- сказала Таня,
суя порозовевший окурок в морскую раковину, служившую
пепельницей. Вернулся домой Танин муж, Кутасов,-- и Елизавета
Павловна, встретив его в соседней комнате, предупредила о госте
на своем вывезенном из России, домашнем французском языке: "Le
fils du maоtre d'йcole chez nous au village" ("Сын школьного
учителя у нас в деревне" (франц.) ),-- и тут Иннокентий
вспомнил, как Таня сказала раз подруге, намекая на его
(красивые) руки, "regarde ses mains" ( "Посмотри на его руки"
(франц.) ),-- и теперь, слушая, как девочка, с чудесной,
отечественной певучестью отвечает на вопросы матери, он успел
злорадно подумать: "Небось, теперь не на что учить детей
по-иностранному", т. е. не сообразил сразу, что ныне в этом
русском языке и состоит как раз самая праздная, самая лучшая
роскошь.
Беседа не ладилась; Таня, что-то спутав, уверяла