ерам; и
гувернер-англичанин, шагавший, бывало, через село без шапки, в
макинтоше и белых штанах, что служило поводом для мальчишек
острить насчет "крестного хода" или "подштанников"; и
бабы-поденщицы, приходившие по утрам выпалывать аллеи под
надзором глухого сутулого старичка в розовой рубахе, с особым
форсом и древней ревностью подметавшего напоследок у самого
крыльца... Иннокентий, все с той же книгой под мышкой,-- что
мешало сложить руки крестом, как хотелось бы,-- стоял,
прислонясь к дереву в парке, и сумрачно глядел на то, на се, на
сверкающую крышу белого дома, который еще не проснулся...
В первый раз, кажется, он их увидел с холма: на дороге,
холм огибающей, появилась кавалькада,-- впереди Таня, по-мужски
верхом на высокой, ярко-гнедой лошади, рядом с ней сам
Годунов-Чердынцев, неприметный господин на низкорослом,
мышастом иноходце; за ними -- англичанин в галифе, еще кто-то;
сзади -- Танин брат, мальчик лет тринадцати, который вдруг
пришпорил коня, перегнал всех и карьером пронесся в гору,
работая локтями, как жокей.
После этого были еще другие случайные встречи, а потом...
Ну-с, пожалуйста: жарким днем в середине июня...
Жарким днем в середине июня по сторонам дороги размашисто
двигались косари,-- то к правой, то к левой ключице прилипала
рубаха,-- "Бог помощь",-- сказал Илья Ильич, проходя; он был в
парадной панаме, нес букет ночных фиалок. Иннокентий молча
шагал рядом, вращая ртом (лущил семечки). Приближались к
усадьбе. На площадке для игры в лоун-теннис тот же глухой
розовый старичок в фартуке макал кисть в ведро и проводил,
согнувшись до земли и пятясь, толстую сливочную черту. "Бог
помощь",-- сказал Илья Ильич, проходя.
Стол был накрыт в аллее, русский пятнистый свет играл на
скатерти. Экономка, в горжетке, со стальными, зачесанными назад
волосами, уже разливала шоколад по темно-синим чашкам, которые
разносили лакеи. Было людно и шумно в саду, множество гостей --
родственники и соседи. Годунов-Чердынцев (весьма пожилой, с
желтовато-пепельной бородкой и морщинами у глаз), поставив ногу
на скамью, играл с фокстерьером, заставляя его прыгать,--
собака не только прыгала очень высоко, стараясь хапнуть мокрый
мячик, но даже ухитрялась, вися в воздухе, еще подвытянуться, с
добавочной судорогой всего тела. Елизавета Павловна шла через
сад с другой дамой, всплескивая руками, что-то живо на ходу
рассказывая,-- высокая, румяная, в большой дрожащей шляпе. Илья
Ильич с букетом стоял и кланялся... В пестром мареве (ибо
Иннокентий, несмотря на небольшую репетицию гражданского
презрения, проделанную накануне, находился в сильнейшем
замешательстве) мелькали молодые люди, бегущие Дети, чья-то
шаль с яркими маками по черному, второй фокстерьер,-- а
главное, главное; скользящее сквозь тень и свет, еще неясное,
но уже грозящее роковым обаянием, лицо Тани, которой
исполнялось сегодня шестнадцать лет.
Уселись. Он оказался в самом тенистом конце стола, где
сидевшие не столько говорили между собой, сколько смотрели, все
одинаково повернув головы, туда, где был говор и смех, и
великолепный, атласисто-розовый пирог, утыканный свечками, и
восклицания детей, и лай обоих фокстерьеров, чуть не прыгнувших
на стол... а здесь как бы соединялись кольцами липовой тени
люди разбора последне
гувернер-англичанин, шагавший, бывало, через село без шапки, в
макинтоше и белых штанах, что служило поводом для мальчишек
острить насчет "крестного хода" или "подштанников"; и
бабы-поденщицы, приходившие по утрам выпалывать аллеи под
надзором глухого сутулого старичка в розовой рубахе, с особым
форсом и древней ревностью подметавшего напоследок у самого
крыльца... Иннокентий, все с той же книгой под мышкой,-- что
мешало сложить руки крестом, как хотелось бы,-- стоял,
прислонясь к дереву в парке, и сумрачно глядел на то, на се, на
сверкающую крышу белого дома, который еще не проснулся...
В первый раз, кажется, он их увидел с холма: на дороге,
холм огибающей, появилась кавалькада,-- впереди Таня, по-мужски
верхом на высокой, ярко-гнедой лошади, рядом с ней сам
Годунов-Чердынцев, неприметный господин на низкорослом,
мышастом иноходце; за ними -- англичанин в галифе, еще кто-то;
сзади -- Танин брат, мальчик лет тринадцати, который вдруг
пришпорил коня, перегнал всех и карьером пронесся в гору,
работая локтями, как жокей.
После этого были еще другие случайные встречи, а потом...
Ну-с, пожалуйста: жарким днем в середине июня...
Жарким днем в середине июня по сторонам дороги размашисто
двигались косари,-- то к правой, то к левой ключице прилипала
рубаха,-- "Бог помощь",-- сказал Илья Ильич, проходя; он был в
парадной панаме, нес букет ночных фиалок. Иннокентий молча
шагал рядом, вращая ртом (лущил семечки). Приближались к
усадьбе. На площадке для игры в лоун-теннис тот же глухой
розовый старичок в фартуке макал кисть в ведро и проводил,
согнувшись до земли и пятясь, толстую сливочную черту. "Бог
помощь",-- сказал Илья Ильич, проходя.
Стол был накрыт в аллее, русский пятнистый свет играл на
скатерти. Экономка, в горжетке, со стальными, зачесанными назад
волосами, уже разливала шоколад по темно-синим чашкам, которые
разносили лакеи. Было людно и шумно в саду, множество гостей --
родственники и соседи. Годунов-Чердынцев (весьма пожилой, с
желтовато-пепельной бородкой и морщинами у глаз), поставив ногу
на скамью, играл с фокстерьером, заставляя его прыгать,--
собака не только прыгала очень высоко, стараясь хапнуть мокрый
мячик, но даже ухитрялась, вися в воздухе, еще подвытянуться, с
добавочной судорогой всего тела. Елизавета Павловна шла через
сад с другой дамой, всплескивая руками, что-то живо на ходу
рассказывая,-- высокая, румяная, в большой дрожащей шляпе. Илья
Ильич с букетом стоял и кланялся... В пестром мареве (ибо
Иннокентий, несмотря на небольшую репетицию гражданского
презрения, проделанную накануне, находился в сильнейшем
замешательстве) мелькали молодые люди, бегущие Дети, чья-то
шаль с яркими маками по черному, второй фокстерьер,-- а
главное, главное; скользящее сквозь тень и свет, еще неясное,
но уже грозящее роковым обаянием, лицо Тани, которой
исполнялось сегодня шестнадцать лет.
Уселись. Он оказался в самом тенистом конце стола, где
сидевшие не столько говорили между собой, сколько смотрели, все
одинаково повернув головы, туда, где был говор и смех, и
великолепный, атласисто-розовый пирог, утыканный свечками, и
восклицания детей, и лай обоих фокстерьеров, чуть не прыгнувших
на стол... а здесь как бы соединялись кольцами липовой тени
люди разбора последне