го: улыбавшийся как в забытьи Илья Ильич;
некрасивая девица в воздушном платье, пахнувшая потом от
волнения; старая француженка с недобрыми глазами, державшая под
столом на коленях незримое крохотное существо, изредка
звеневшее бубенчиком... Соседом Иннокентия оказался брат
управляющего, человек тупой, скучный, притом заика; Иннокентий
разговаривал с ним только потому, что смертельно боялся
молчать, и хотя беседа была изнурительная, он с отчаяния за нее
держался,-- зато позже, когда уже зачастил сюда и случайно
встречал беднягу, не говорил с ним никогда, избегая его, как
некую западню или воспоминание позора.
Вращаясь, медленно падал на скатерть липовый летунок.
Там, где сидела знать, Годунов-Чердынцев громко говорил
через стол со старухой в кружевах, говорил, держа за гибкую
талию дочь, которая стояла подле и подбрасывала на ладони
мячик. Некоторое время Иннокентий боролся с сочным кусочком
пирога, очутившимся вне тарелки,-- и вот, от неловкого
прикосновения, перевалившимся и-- под стол,-- малиновый увалень
(там его и оставим). Илья Ильич все улыбался впустую, обсасывал
усы; кто-то попросил его передать печение,-- он залился
счастливым смехом и передал. Вдруг над самым ухом Иннокентия
раздался быстрый задыхающийся голос: Таня, глядя на него без
улыбки и держа в руке мяч, предлагала -- хотите с нами пойти?
-- и он жарко смутился, выбрался из-за стола, толкнув соседа,--
не сразу мог выпростать правую ногу из-под общей садовой
скамейки.
О ней говорили: какая хорошенькая барышня; у нее были
светло-серые глаза под котиковыми бровями, довольно большой,
нежный и бледный рот, острые резцы,-- и когда она бывала
нездорова или не в духе, заметны становились волоски над губой.
Она страстно любила все летние игры, во все играла ловко, с
какой-то очаровательной сосредоточенностью,-- и, конечно, само
собой прекратилось простодушное ужение пескарей с Василием,
который недоумевал,-- что случилось? -- появлялся вдруг, около
школы, под вечер, и манил Иннокентия, неуверенно осклабясь и
поднимая на уровень лица жестянку с червями,-- и тогда
Иннокентий внутренне содрогался, сознавая свою измену народу.
Между тем, от новых знакомых радости было мало. Так случилось,
что к центру их жизни он все равно не был допущен, а пребывая
на ее зеленой периферии, участвуя в летних забавах, но никогда
не попадая в самый дом. Это бесило его; он жаждал приглашения
только затем, чтобы высокомерно отказаться от него,-- да и
вообще все время был начеку, хмурый, загорелый, лохматый с
постоянной игрой челюстных желваков,-- и всякое танино слово
как бы отбрасывало в его сторону маленькую тень оскорбления, и
Боже мой, как он их всех ненавидел,-- ее двоюродных братьев,
подруг, веселых собак... Внезапно все это бесшумно смешалось,
исчезло,-- и вот, в бархатной темноте августовской ночи, он
сидит на парковой калитке и ждет; покалывает засунутая между
рубашкой и телом записка, которую, как в старых романах, ему
принесла босая девчонка. Лаконический призыв на свидание
показался ему издевательством, но все-таки он поддался ему -- и
был прав: от ровного шороха ночи отделился легкий хруст шагов.
Ее приход, ее бормотание и близость были для него чудом;
внезапное прикосновение ее холодных, проворных пальцев изумило
его чистоту. Сквозь д
некрасивая девица в воздушном платье, пахнувшая потом от
волнения; старая француженка с недобрыми глазами, державшая под
столом на коленях незримое крохотное существо, изредка
звеневшее бубенчиком... Соседом Иннокентия оказался брат
управляющего, человек тупой, скучный, притом заика; Иннокентий
разговаривал с ним только потому, что смертельно боялся
молчать, и хотя беседа была изнурительная, он с отчаяния за нее
держался,-- зато позже, когда уже зачастил сюда и случайно
встречал беднягу, не говорил с ним никогда, избегая его, как
некую западню или воспоминание позора.
Вращаясь, медленно падал на скатерть липовый летунок.
Там, где сидела знать, Годунов-Чердынцев громко говорил
через стол со старухой в кружевах, говорил, держа за гибкую
талию дочь, которая стояла подле и подбрасывала на ладони
мячик. Некоторое время Иннокентий боролся с сочным кусочком
пирога, очутившимся вне тарелки,-- и вот, от неловкого
прикосновения, перевалившимся и-- под стол,-- малиновый увалень
(там его и оставим). Илья Ильич все улыбался впустую, обсасывал
усы; кто-то попросил его передать печение,-- он залился
счастливым смехом и передал. Вдруг над самым ухом Иннокентия
раздался быстрый задыхающийся голос: Таня, глядя на него без
улыбки и держа в руке мяч, предлагала -- хотите с нами пойти?
-- и он жарко смутился, выбрался из-за стола, толкнув соседа,--
не сразу мог выпростать правую ногу из-под общей садовой
скамейки.
О ней говорили: какая хорошенькая барышня; у нее были
светло-серые глаза под котиковыми бровями, довольно большой,
нежный и бледный рот, острые резцы,-- и когда она бывала
нездорова или не в духе, заметны становились волоски над губой.
Она страстно любила все летние игры, во все играла ловко, с
какой-то очаровательной сосредоточенностью,-- и, конечно, само
собой прекратилось простодушное ужение пескарей с Василием,
который недоумевал,-- что случилось? -- появлялся вдруг, около
школы, под вечер, и манил Иннокентия, неуверенно осклабясь и
поднимая на уровень лица жестянку с червями,-- и тогда
Иннокентий внутренне содрогался, сознавая свою измену народу.
Между тем, от новых знакомых радости было мало. Так случилось,
что к центру их жизни он все равно не был допущен, а пребывая
на ее зеленой периферии, участвуя в летних забавах, но никогда
не попадая в самый дом. Это бесило его; он жаждал приглашения
только затем, чтобы высокомерно отказаться от него,-- да и
вообще все время был начеку, хмурый, загорелый, лохматый с
постоянной игрой челюстных желваков,-- и всякое танино слово
как бы отбрасывало в его сторону маленькую тень оскорбления, и
Боже мой, как он их всех ненавидел,-- ее двоюродных братьев,
подруг, веселых собак... Внезапно все это бесшумно смешалось,
исчезло,-- и вот, в бархатной темноте августовской ночи, он
сидит на парковой калитке и ждет; покалывает засунутая между
рубашкой и телом записка, которую, как в старых романах, ему
принесла босая девчонка. Лаконический призыв на свидание
показался ему издевательством, но все-таки он поддался ему -- и
был прав: от ровного шороха ночи отделился легкий хруст шагов.
Ее приход, ее бормотание и близость были для него чудом;
внезапное прикосновение ее холодных, проворных пальцев изумило
его чистоту. Сквозь д