иса, скользнул между столиков.
Прошел в голубой коридор международного. Вдоль окон отчаянно
взмывали пять отчетливых струн. Небо меркло. В купе второго
класса старуха в черном платье, похожая на евнуха, дослушала,
тихо окая, рассказ о далекой, убогой жизни. -- А муж ваш --
остался? Дама широко распахнула глаза.
-- Нет. Он давно за границей. Так уж случилось. В самом
начале он поехал на юг, в Одессу. Ловили его. Я должна была
ехать туда, да не выбралась вовремя...
-- Ужасы, ужасы. И что же -- вы ничего не знаете о нем?
-- Ничего. Помню, решила, что он умер. Кольцо стала носить
на груди. Боялась, и кольцо отнимут. А в Берлине знакомые
сказали, что он жив, что кто-то видел его. Вот, объявление
поместила вчера в газете.
Дама торопливо вынула из потрепанной шелковой сумочки
свернутый газетный лист.
-- Вот, смотрите...
Ухтомская надела очки, прочла: "Елена Николаевна Лужина
просит откликнуться своего мужа, Алексея Львовича".
-- Лужин? -- сказала Ухтомская, отцепляя очки.-- уж не
Льва ли Сергеевича сын? Двое у него было. Не помню, как
звали...
Елена Николаевна светло улыбнулась:
-- Как хорошо... Вот это, право, неожиданно. Неужели вы
знали его отца?
-- Да как же, как же,-- самодовольно и ласково заговорила
Ухтомская.-- Лев Сергеич... Бывший улан... Усадьбы наши были
рядом. В гости приезжал.
-- Он умер,-- вставила Елена Николаевна. -- Слыхала,
слыхала. Царство ему небесное... С борзой всегда приходил. А
мальчиков плохо помню. Я сама восемь лет как за границей.
Младший как будто беленький был... заикался...
Елена Николаевна улыбнулась опять.
-- Да нет, это старший...
-- Ну, так я спутала, милая,-- мягко сказала Ухтомская.--
Память плоха. И Левушку Лужина не вспомнила бы если б сами не
назвали. А теперь все помню. Вечерком чай пил у нас. Вот, я вам
скажу...
Ухтомская слегка придвинулась и продолжала -- ясно, слегка
певуче, без грусти, будто знала, что говорить о хорошем можно
только хорошо, по-доброму, не досадуя на то, что оно исчезло:
-- Вот... Тарелки были у нас. Золотая, знаете, каемка, а
посередке -- по самой середке -- комар, ну, совсем настоящий...
Кто не знает, непременно захочет смахнуть...
Дверь в отделенье отворилась. Рыжий лакей предлагал талоны
на обед. Елена Николаевна взяла. Взял и оливковый господин,
сидевший в углу и с некоторых пор все пытавшийся поймать ее
взгляд.
-- А у меня -- свое,-- сказала Ухтомская,-- ветчина,
сдобная булка...
Рыжий лакей обежал все отделенья. Просеменил назад в
вагон-ресторан. Мимоходом подтолкнул локтем стриженого,
белозубого, стоявшего с салфеткой под мышкой на площадке. Тот
блестящими тревожными глазами посмотрел вслед Максу. Он
чувствовал во всем теле прохладную, щекочущую пустоту как будто
вот-вот сейчас все тело чихнет, вычихнет душу. В сотый раз
воображал он, как устроит свою смерть. Рассчитывал каждую
мелочь, словно решал шахматную задачу. Думал так: выйти ночью
на станции, обогнуть неподвижный вагон, приложить голову к щиту
буфера, когда другой вагон станут придвигать, чтобы прицепить к
стоящему. Два щита стукнутся. Между ними будет его наклоненная
голова. Голова лопнет, как мыльный пузырь. Обратится в радужный
воздух. Нужно будет покрепче стать на шпалу, покрепче прижать
висок к холодному щиту...
--
Прошел в голубой коридор международного. Вдоль окон отчаянно
взмывали пять отчетливых струн. Небо меркло. В купе второго
класса старуха в черном платье, похожая на евнуха, дослушала,
тихо окая, рассказ о далекой, убогой жизни. -- А муж ваш --
остался? Дама широко распахнула глаза.
-- Нет. Он давно за границей. Так уж случилось. В самом
начале он поехал на юг, в Одессу. Ловили его. Я должна была
ехать туда, да не выбралась вовремя...
-- Ужасы, ужасы. И что же -- вы ничего не знаете о нем?
-- Ничего. Помню, решила, что он умер. Кольцо стала носить
на груди. Боялась, и кольцо отнимут. А в Берлине знакомые
сказали, что он жив, что кто-то видел его. Вот, объявление
поместила вчера в газете.
Дама торопливо вынула из потрепанной шелковой сумочки
свернутый газетный лист.
-- Вот, смотрите...
Ухтомская надела очки, прочла: "Елена Николаевна Лужина
просит откликнуться своего мужа, Алексея Львовича".
-- Лужин? -- сказала Ухтомская, отцепляя очки.-- уж не
Льва ли Сергеевича сын? Двое у него было. Не помню, как
звали...
Елена Николаевна светло улыбнулась:
-- Как хорошо... Вот это, право, неожиданно. Неужели вы
знали его отца?
-- Да как же, как же,-- самодовольно и ласково заговорила
Ухтомская.-- Лев Сергеич... Бывший улан... Усадьбы наши были
рядом. В гости приезжал.
-- Он умер,-- вставила Елена Николаевна. -- Слыхала,
слыхала. Царство ему небесное... С борзой всегда приходил. А
мальчиков плохо помню. Я сама восемь лет как за границей.
Младший как будто беленький был... заикался...
Елена Николаевна улыбнулась опять.
-- Да нет, это старший...
-- Ну, так я спутала, милая,-- мягко сказала Ухтомская.--
Память плоха. И Левушку Лужина не вспомнила бы если б сами не
назвали. А теперь все помню. Вечерком чай пил у нас. Вот, я вам
скажу...
Ухтомская слегка придвинулась и продолжала -- ясно, слегка
певуче, без грусти, будто знала, что говорить о хорошем можно
только хорошо, по-доброму, не досадуя на то, что оно исчезло:
-- Вот... Тарелки были у нас. Золотая, знаете, каемка, а
посередке -- по самой середке -- комар, ну, совсем настоящий...
Кто не знает, непременно захочет смахнуть...
Дверь в отделенье отворилась. Рыжий лакей предлагал талоны
на обед. Елена Николаевна взяла. Взял и оливковый господин,
сидевший в углу и с некоторых пор все пытавшийся поймать ее
взгляд.
-- А у меня -- свое,-- сказала Ухтомская,-- ветчина,
сдобная булка...
Рыжий лакей обежал все отделенья. Просеменил назад в
вагон-ресторан. Мимоходом подтолкнул локтем стриженого,
белозубого, стоявшего с салфеткой под мышкой на площадке. Тот
блестящими тревожными глазами посмотрел вслед Максу. Он
чувствовал во всем теле прохладную, щекочущую пустоту как будто
вот-вот сейчас все тело чихнет, вычихнет душу. В сотый раз
воображал он, как устроит свою смерть. Рассчитывал каждую
мелочь, словно решал шахматную задачу. Думал так: выйти ночью
на станции, обогнуть неподвижный вагон, приложить голову к щиту
буфера, когда другой вагон станут придвигать, чтобы прицепить к
стоящему. Два щита стукнутся. Между ними будет его наклоненная
голова. Голова лопнет, как мыльный пузырь. Обратится в радужный
воздух. Нужно будет покрепче стать на шпалу, покрепче прижать
висок к холодному щиту...
--