колыхалась небольшая
толпа.
Они пустились в рукопашную с жадностью, глухо забухали
кулаки; монтер бил молча, а Краузе, ударяя, коротко гакал: ат,
ат. У тощего Отто сразу согнулась спина, темная кровь потекла
из ноздри -- он вдруг попытался схватить тяжелую руку, бившую
его по лицу, но вместо этого пошатнулся и рухнул ничком на
панель. К нему подбежали, скрыли его из виду. Я вспомнил, что
оставил на столике шапку, и вошел обратно в кабак. В нем
показалось странно тихо и светло. В углу сидела Эмма, уронив
голову на вытянутую через стол руку. Я подошел, погладил ее по
волосам, она подняла ко мне заплаканное лицо и снова опустила
голову. Тогда я осторожно поцеловал ее в нежный, пахнувший
кухней пробор и, найдя шапку, вышел на улицу. Там все еще
толпился народ. Краузе, тяжело дыша,-- как тогда на берегу,
когда он вылезал из воды,-- объяснял что-то полицейскому.
Я не знаю и знать не хочу, кто виноват, кто прав в этой
краткой истории. Ее можно было, конечно, повернуть совсем
иначе, с сочувствием рассказать, как из-за медной монетки
оскорблено было счастие, как Эмма проплакала всю ночь и, заснув
к утру, видела опять -- во сне -- - озверевшего отца, мявшего
ее любовника. А может быть, дело вовсе не в страданиях и
радостях человеческих, а в игре теней и света на живом теле, в
гармонии мелочей, собранных вот сегодня, вот сейчас
единственным и неповторимым образом.
---------------------------------------------------------------------------
Впервые рассказ был опубликован в газете "Руль" (Берлин)
26 сентября 1925 г.
Владимир Набоков.
Слово
Унесенный из дольней ночи вдохновенным ветром сновиденья,
я стоял на краю дороги, под чистым небом, сплошь золотым, в
необычайной горной стране. Я чувствовал, не глядя, глянец, углы
и грани громадных мозаичных скал, и ослепительные пропасти, и
зеркальное сверканье многих озер, лежащих где-то внизу, за
мною. Душа была схвачена ощущеньем божественной разноцветности,
воли и вышины: я знал, что я в раю. Но в моей земной душе
острым пламенем стояла единая земная мысль -- и как ревниво,
как сурово охранял я се от дыханья исполинской красоты,
окружившей меня... Эта мысль, это голое пламя страданья, была
мысль о земной моей родине: босой и нищий, на краю горной
дороги я ждал небожителей, милосердных и лучезарных, и ветер,
как предчувствие чуда, играл в моих волосах, хрустальным гулом
наполнял ущелья, волновал сказочные шелка деревьев, цветущих
между скал, вдоль дороги; вверх по стволам взлизывали длинные
травы, словно языки огня; крупные цветы плавно срывались с
блестящих ветвей и, как летучие чаши, до краев налитые солнцем,
скользили по воздуху, раздувая прозрачные, выпуклые лепестки;
запах их, сырой и сладкий, напоминал мне все лучшее, что
изведал я в жизни.
И внезапно дорога, на которой я стоял, задыхаясь от
блеска, наполнилась бурей крыл... Толпой вырастая из каких-то
ослепительных провалов, шли жданные ангелы. Их поступь казалась
воздушной, словно движенье цветных облаков, прозрачные лики
были недвижны, только восторженно дрожали лучистые ресницы.
Между ними парили бирюзовые птицы, заливаясь счастливым
девическим смехом, и скакали гибкие оранжевые звери в
причудливых черных крапах: извивались они в воздухе, бесшумно
выбрасывали атласные лапы
толпа.
Они пустились в рукопашную с жадностью, глухо забухали
кулаки; монтер бил молча, а Краузе, ударяя, коротко гакал: ат,
ат. У тощего Отто сразу согнулась спина, темная кровь потекла
из ноздри -- он вдруг попытался схватить тяжелую руку, бившую
его по лицу, но вместо этого пошатнулся и рухнул ничком на
панель. К нему подбежали, скрыли его из виду. Я вспомнил, что
оставил на столике шапку, и вошел обратно в кабак. В нем
показалось странно тихо и светло. В углу сидела Эмма, уронив
голову на вытянутую через стол руку. Я подошел, погладил ее по
волосам, она подняла ко мне заплаканное лицо и снова опустила
голову. Тогда я осторожно поцеловал ее в нежный, пахнувший
кухней пробор и, найдя шапку, вышел на улицу. Там все еще
толпился народ. Краузе, тяжело дыша,-- как тогда на берегу,
когда он вылезал из воды,-- объяснял что-то полицейскому.
Я не знаю и знать не хочу, кто виноват, кто прав в этой
краткой истории. Ее можно было, конечно, повернуть совсем
иначе, с сочувствием рассказать, как из-за медной монетки
оскорблено было счастие, как Эмма проплакала всю ночь и, заснув
к утру, видела опять -- во сне -- - озверевшего отца, мявшего
ее любовника. А может быть, дело вовсе не в страданиях и
радостях человеческих, а в игре теней и света на живом теле, в
гармонии мелочей, собранных вот сегодня, вот сейчас
единственным и неповторимым образом.
---------------------------------------------------------------------------
Впервые рассказ был опубликован в газете "Руль" (Берлин)
26 сентября 1925 г.
Владимир Набоков.
Слово
Унесенный из дольней ночи вдохновенным ветром сновиденья,
я стоял на краю дороги, под чистым небом, сплошь золотым, в
необычайной горной стране. Я чувствовал, не глядя, глянец, углы
и грани громадных мозаичных скал, и ослепительные пропасти, и
зеркальное сверканье многих озер, лежащих где-то внизу, за
мною. Душа была схвачена ощущеньем божественной разноцветности,
воли и вышины: я знал, что я в раю. Но в моей земной душе
острым пламенем стояла единая земная мысль -- и как ревниво,
как сурово охранял я се от дыханья исполинской красоты,
окружившей меня... Эта мысль, это голое пламя страданья, была
мысль о земной моей родине: босой и нищий, на краю горной
дороги я ждал небожителей, милосердных и лучезарных, и ветер,
как предчувствие чуда, играл в моих волосах, хрустальным гулом
наполнял ущелья, волновал сказочные шелка деревьев, цветущих
между скал, вдоль дороги; вверх по стволам взлизывали длинные
травы, словно языки огня; крупные цветы плавно срывались с
блестящих ветвей и, как летучие чаши, до краев налитые солнцем,
скользили по воздуху, раздувая прозрачные, выпуклые лепестки;
запах их, сырой и сладкий, напоминал мне все лучшее, что
изведал я в жизни.
И внезапно дорога, на которой я стоял, задыхаясь от
блеска, наполнилась бурей крыл... Толпой вырастая из каких-то
ослепительных провалов, шли жданные ангелы. Их поступь казалась
воздушной, словно движенье цветных облаков, прозрачные лики
были недвижны, только восторженно дрожали лучистые ресницы.
Между ними парили бирюзовые птицы, заливаясь счастливым
девическим смехом, и скакали гибкие оранжевые звери в
причудливых черных крапах: извивались они в воздухе, бесшумно
выбрасывали атласные лапы