ь
уткнулся в газету.
Перова отошла. Розоватые пятна выступили у нее на скулах.
От радостного движения черного, блестевшего стеклярусом веера
затрепетали светлые завитки на висках. Зак мне потом
рассказывал, что в тот первый вечер она произвела на него
впечатление необыкновенно темпераментной,-- как он выразился,--
необыкновенно издерганной женщины, даром, что губы и прическа
были у нее такие строгие.
-- Эти двое друг друга стоили,-- передавал он мне со
вздохом.-- Бахман-то, и говорить нечего, совершенно был лишен
мозгов. А главное -- пил, знаете. В тот вечер, когда они
встретились, мне пришлось быстро,-- прямо-таки на крыльях,--
увести его, так как он вдруг потребовал коньяку,-- а ему нельзя
было, нельзя было. Мы же просили его: пять дней не пей, только
пять дней,-- т. е. пять концертов, вы понимаете... Ангажемент,
Бахман, держись... Что вы думаете, ведь даже какой-то поэт в
юмористическом журнале срифмовал "У стойки" и "Неустойки". Мы
буквально из сил выбивались. И притом -- капризный, знаете,
фантастичный, грязненький. Совершенно ненормальный субъект. Но
играл...
И Зак молча закатывал глаза, тряся поредевшей гривой.
Просматривая с господином Заком тяжелый, как гроб, альбом
газетных вырезок, я убедился, что именно тогда, во дни первых
встреч Бахмана с Перовой, началась настоящая, мировая,-- но
какая короткая -- слава этого удивительного человека. Когда и
где Перова сошлась с ним,-- этого никто не знает. Но после
вечера у приятельницы Перова стала бывать на всех концертах
Бахмана, в каком бы городе они ни давались. Сидела она всегда в
первом ряду, прямая, гладко причесанная, в черном, открытом
платье. Некоторые ее называли так; хромая мадонна.
Бахман выходил на эстраду быстро,-- как будто вырвавшись
из вражеских или просто надоедливых рук. Не глядя на публику,
он подбегал к роялю и, нагнувшись над круглым стулом,
принимался нежно вращать деревянный диск сиденья, отыскивая
какую-то математическую точку высоты. При этом он убедительно и
тихо ворковал, усовещевая стул на трех языках. Возился он так
довольно долго, В Англии это умиляло публику, во Франции
смешило, в Германии -- раздражало. Найдя точку, Бахман легонько
и ласково хлопал ладонью по стулу,-- и садился, нашаривая
педали подошвами старых лакированных туфель. Потом доставал
просторный несвежий платок и, тщательно вытирая им руки,
оглядывал с лукавой и вместе с тем робкой улыбкой первый ряд.
Наконец, он мягко опускал руки на клавиши. Но вдруг вздрагивал
страдальческий живчик под глазом: цокнув языком, он сползал со
стула и снова принимался вращать нежно скрипящее сиденье.
Зак думает, что, в первый раз прослушав Бахмана и
вернувшись к себе домой, Перова села у окна и просидела так до
зари, вздыхая и улыбаясь. Он уверяет, что еще никогда Бахман
так хорошо, так безумно не играл, и что потом, с каждым разом,
он играл все лучше и все безумнее. С несравненным искусством
Бахман скликал и разрешал голоса контрапункта, вызывал
диссонирующими аккордами впечатление дивных гармоний и -- в
тройной фуге -- преследовал тему. изящно и страстно с нею
играя, как кот с мышью,-- притворялся, что выпустил ее, и
вдруг, с хитрой улыбкой нагнувшись над клавишами, настигал ее
ликующим ударом рук. Потом, когда его ангажемент в том городе
кончился, он, как в
уткнулся в газету.
Перова отошла. Розоватые пятна выступили у нее на скулах.
От радостного движения черного, блестевшего стеклярусом веера
затрепетали светлые завитки на висках. Зак мне потом
рассказывал, что в тот первый вечер она произвела на него
впечатление необыкновенно темпераментной,-- как он выразился,--
необыкновенно издерганной женщины, даром, что губы и прическа
были у нее такие строгие.
-- Эти двое друг друга стоили,-- передавал он мне со
вздохом.-- Бахман-то, и говорить нечего, совершенно был лишен
мозгов. А главное -- пил, знаете. В тот вечер, когда они
встретились, мне пришлось быстро,-- прямо-таки на крыльях,--
увести его, так как он вдруг потребовал коньяку,-- а ему нельзя
было, нельзя было. Мы же просили его: пять дней не пей, только
пять дней,-- т. е. пять концертов, вы понимаете... Ангажемент,
Бахман, держись... Что вы думаете, ведь даже какой-то поэт в
юмористическом журнале срифмовал "У стойки" и "Неустойки". Мы
буквально из сил выбивались. И притом -- капризный, знаете,
фантастичный, грязненький. Совершенно ненормальный субъект. Но
играл...
И Зак молча закатывал глаза, тряся поредевшей гривой.
Просматривая с господином Заком тяжелый, как гроб, альбом
газетных вырезок, я убедился, что именно тогда, во дни первых
встреч Бахмана с Перовой, началась настоящая, мировая,-- но
какая короткая -- слава этого удивительного человека. Когда и
где Перова сошлась с ним,-- этого никто не знает. Но после
вечера у приятельницы Перова стала бывать на всех концертах
Бахмана, в каком бы городе они ни давались. Сидела она всегда в
первом ряду, прямая, гладко причесанная, в черном, открытом
платье. Некоторые ее называли так; хромая мадонна.
Бахман выходил на эстраду быстро,-- как будто вырвавшись
из вражеских или просто надоедливых рук. Не глядя на публику,
он подбегал к роялю и, нагнувшись над круглым стулом,
принимался нежно вращать деревянный диск сиденья, отыскивая
какую-то математическую точку высоты. При этом он убедительно и
тихо ворковал, усовещевая стул на трех языках. Возился он так
довольно долго, В Англии это умиляло публику, во Франции
смешило, в Германии -- раздражало. Найдя точку, Бахман легонько
и ласково хлопал ладонью по стулу,-- и садился, нашаривая
педали подошвами старых лакированных туфель. Потом доставал
просторный несвежий платок и, тщательно вытирая им руки,
оглядывал с лукавой и вместе с тем робкой улыбкой первый ряд.
Наконец, он мягко опускал руки на клавиши. Но вдруг вздрагивал
страдальческий живчик под глазом: цокнув языком, он сползал со
стула и снова принимался вращать нежно скрипящее сиденье.
Зак думает, что, в первый раз прослушав Бахмана и
вернувшись к себе домой, Перова села у окна и просидела так до
зари, вздыхая и улыбаясь. Он уверяет, что еще никогда Бахман
так хорошо, так безумно не играл, и что потом, с каждым разом,
он играл все лучше и все безумнее. С несравненным искусством
Бахман скликал и разрешал голоса контрапункта, вызывал
диссонирующими аккордами впечатление дивных гармоний и -- в
тройной фуге -- преследовал тему. изящно и страстно с нею
играя, как кот с мышью,-- притворялся, что выпустил ее, и
вдруг, с хитрой улыбкой нагнувшись над клавишами, настигал ее
ликующим ударом рук. Потом, когда его ангажемент в том городе
кончился, он, как в