оль комнаты. "Кошмар -- да и только",-- подумал он и
усмехнулся опять.
Звон прекратился. Все было тихо. Звонившему, видно,
надоело, и он ушел. Николай Степаныч приблизился к столу,
осмотрел великолепный, облитый блестящим кремом пирог, двадцать
пять праздничных свечечек, две тоненьких рюмки. Рядом, словно
притаясь в тени бутылки, лежала белая картонная коробочка. Он
поднял ее, снял крышку, Внутри был новенький, довольно
безвкусным серебряный портсигар.
-- Так,-- сказал Николай Степаныч. Он обернулся-- и только
тогда заметил, что его мать, полулежа на кушетке и уткнувшись
лицом в подушку, вздрагивает от рыданий. В прежние годы он
часто видал ее плачущей,-- но тогда она плакала совсем иначе,--
сидела за столом, что ли, и, плача, не отворачивала лица,
громко сморкалась и говорила, говорила,-- а тут она рыдала так
молодо, так свободно лежала... и было что-то изящное в повороте
ее спины, в том, что одна нога в бархатном башмачке касается
пола... Прямо можно было подумать, что это плачет молодая
белокурая женщина... И платочек ее, как полагается, лежал
комочком на ковре.
Николай Степаныч, крякнув, подошел, сел рядом на край
кушетки. Крякнул опять. Его мать, скрывая лицо, заговорила в
подушку:
-- Ах, зачем ты не приехал раньше! Ну хотя бы на год
раньше... Только на год...
-- Сам не знаю,-- сказал Николай Степаныч. -- Теперь все
кончено...-- всхлипнула она, и ее светлые волосы дрогнули.--
Все кончено. Мне в мае будет пятьдесят лет. Взрослый сын
приехал к старушке матери. И зачем ты приехал... именно
теперь... именно сегодня...
Николай Степаныч надел пальто (которое, не по-европейски,
бросил просто в угол), вынул из кармана картуз и опять присел
рядом.
-- Завтра утром я покачу дальше,-- сказал он, поглаживая
мать по плечу, по синему блестящему шелку.-- Мне хочется теперь
на север,-- в Норвегию, что ли. А то на море, китов бить. Я
тебе буду писать. Так, через годок, снова встретимся, тогда,
может быть, дольше останусь. Уж ты не пеняй на меня,-- кататься
хочется!
Она быстро обхватила его, прижалась мокрой щекой к его
шее. Потом сжала ему руку и вдруг удивленно вскрикнула.
-- Пуля оттяпала,-- рассмеялся Николай Степаныч.-- Прощай,
моя хорошая.
Она потрогала гладкий обрубок пальца и осторожно его
поцеловала. Потом обняла сына, проводила его до дверей.
-- Пиши, пожалуйста, почаще... Что ты смеешься? У меня,
верно, вся пудра сошла.
И как только дверь за ним захлопнулась, она, шумя синим
платьем, кинулась к телефону.
y
Владимир Набоков. Бахман
Не так давно промелькнуло в газетах известие, что в
швейцарском городке Мариваль, в приюте св. Анжелики, умер,
миром забытый, славный пианист и композитор Бахман, Я вспомнил
по этому поводу рассказ о женщине, любившей его, переданный мне
антрепренером Заком. Вот этот рассказ.
Госпожа Перова познакомилась с Бахманом лет за десять до
его смерти. В те дни золотой, глубокий, сумасшедший трепет его
игры запечатлевался уже на воске, а заживо звучал в
знаменитейших концертных залах. И вот, однажды вечером,-- в
один из тех осенних прозрачно-синих вечеров, когда больше
боишься старости, нежели смерти,-- Перова получила от
приятельницы записку: "Я хочу показать тебе Бахмана. Сегодня
после концерта он будет у меня. Пр
усмехнулся опять.
Звон прекратился. Все было тихо. Звонившему, видно,
надоело, и он ушел. Николай Степаныч приблизился к столу,
осмотрел великолепный, облитый блестящим кремом пирог, двадцать
пять праздничных свечечек, две тоненьких рюмки. Рядом, словно
притаясь в тени бутылки, лежала белая картонная коробочка. Он
поднял ее, снял крышку, Внутри был новенький, довольно
безвкусным серебряный портсигар.
-- Так,-- сказал Николай Степаныч. Он обернулся-- и только
тогда заметил, что его мать, полулежа на кушетке и уткнувшись
лицом в подушку, вздрагивает от рыданий. В прежние годы он
часто видал ее плачущей,-- но тогда она плакала совсем иначе,--
сидела за столом, что ли, и, плача, не отворачивала лица,
громко сморкалась и говорила, говорила,-- а тут она рыдала так
молодо, так свободно лежала... и было что-то изящное в повороте
ее спины, в том, что одна нога в бархатном башмачке касается
пола... Прямо можно было подумать, что это плачет молодая
белокурая женщина... И платочек ее, как полагается, лежал
комочком на ковре.
Николай Степаныч, крякнув, подошел, сел рядом на край
кушетки. Крякнул опять. Его мать, скрывая лицо, заговорила в
подушку:
-- Ах, зачем ты не приехал раньше! Ну хотя бы на год
раньше... Только на год...
-- Сам не знаю,-- сказал Николай Степаныч. -- Теперь все
кончено...-- всхлипнула она, и ее светлые волосы дрогнули.--
Все кончено. Мне в мае будет пятьдесят лет. Взрослый сын
приехал к старушке матери. И зачем ты приехал... именно
теперь... именно сегодня...
Николай Степаныч надел пальто (которое, не по-европейски,
бросил просто в угол), вынул из кармана картуз и опять присел
рядом.
-- Завтра утром я покачу дальше,-- сказал он, поглаживая
мать по плечу, по синему блестящему шелку.-- Мне хочется теперь
на север,-- в Норвегию, что ли. А то на море, китов бить. Я
тебе буду писать. Так, через годок, снова встретимся, тогда,
может быть, дольше останусь. Уж ты не пеняй на меня,-- кататься
хочется!
Она быстро обхватила его, прижалась мокрой щекой к его
шее. Потом сжала ему руку и вдруг удивленно вскрикнула.
-- Пуля оттяпала,-- рассмеялся Николай Степаныч.-- Прощай,
моя хорошая.
Она потрогала гладкий обрубок пальца и осторожно его
поцеловала. Потом обняла сына, проводила его до дверей.
-- Пиши, пожалуйста, почаще... Что ты смеешься? У меня,
верно, вся пудра сошла.
И как только дверь за ним захлопнулась, она, шумя синим
платьем, кинулась к телефону.
y
Владимир Набоков. Бахман
Не так давно промелькнуло в газетах известие, что в
швейцарском городке Мариваль, в приюте св. Анжелики, умер,
миром забытый, славный пианист и композитор Бахман, Я вспомнил
по этому поводу рассказ о женщине, любившей его, переданный мне
антрепренером Заком. Вот этот рассказ.
Госпожа Перова познакомилась с Бахманом лет за десять до
его смерти. В те дни золотой, глубокий, сумасшедший трепет его
игры запечатлевался уже на воске, а заживо звучал в
знаменитейших концертных залах. И вот, однажды вечером,-- в
один из тех осенних прозрачно-синих вечеров, когда больше
боишься старости, нежели смерти,-- Перова получила от
приятельницы записку: "Я хочу показать тебе Бахмана. Сегодня
после концерта он будет у меня. Пр