ше
испугала ее, и, отвернувшись, она быстро застегнула последний
крючок, зашнуровала ботинки, стала надевать шляпу.
И в это мгновение в коридоре зазвучали голоса и шаги. --
Но он вместе с дамой...-- уныло повторял голос лакея.
И гортанный раздраженный голос настаивал: -- Я же говорю
вам, что это -- моя дочь. Шаги остановились за дверью. Затем
раздался стук. Тогда женщина схватила со стола сумку и
решительно открыла дверь. Перед ней стоял изумленный старый
господин в матовом цилиндре, с жемчужиной на белой груди
рубашки, из-за его плеча выглядывала полная, заплаканная дама в
вуали на волосах, а сзади маленький, бледный лакей поднимался
на цыпочки, тараща глаза и делая пригласительные движения
рукой. Женщина поняла его знак и проскочила в коридор, мимо
старика, который все с тем же недоумением повернул к ней
голову,-- и затем вместе с дамой переступил порог. Дверь
закрылась. Женщина и лакей остались стоять в коридоре,
испуганно посмотрели друг на друга и, нагнувшись, прислушались.
Но в комнате было молчание. Казалось невероятным, что там, за
дверью, трое людей. Ни единый звук не доносился оттуда.
-- Они молчат,-- шепнул лакей и приложил палец к губам.
Владимир Набоков. Звонок
Семь лет прошло с тех пор, как он с нею расстался.
Господи, какая сутолока на Николаевском вокзале! Не стой так
близко, сейчас поезд тронется. Ну вот,-- прощай, моя хорошая...
Она пошла рядом, высокая, худощавая, в макинтоше, с черно-белым
шарфом вокруг шеи,-- и медленным течением ее уносило назад.
Затем он повоевал, нехотя и беспорядочно. Затем, в одну
прекрасную ночь, под восторженное стрекотание кузнечиков,
перешел к белым. Затем,-- уже через год,-- незадолго до выхода
на чужбину,-- на крутой и каменистой Чайной улице в Ялте, он
встретил своего дядю, московского адвоката. Как же, как же,
сведения есть,-- два письма. Собирается в Германию и разрешение
уже получила. А ты -- молодцом. И, наконец, Россия дала ему
отпуск,-- по мнению иных -- бессрочный. Россия долго держала
его, он медленно соскальзывал вниз с севера на юг, и Россия все
старалась удержать его,-- Тверью, Харьковом, Белгородом,--
всякими занимательными деревушками... не помогло. Был у нее в
запасе еще один соблазн, еще один последний подарок,--
Таврида,-- но и это не помогло. Уехал. И на пароходе он
познакомился с молодым англичанином, весельчаком и спортсменом,
который отправлялся в Африку,
Николай Степаныч побывал и в Африке, и в Италии, и
почему-то на Канарских островах, и опять в Африке, где
некоторое время служил в иностранном легионе. Он сперва
вспоминал ее часто, потом -- редко, потом снова -- все чаще и
чаще. Ее второй муж, немец, умер во время войны. Ему
принадлежали в Берлине два дома. Николай Степаныч рассчитывал,
что она в Берлине бедствовать не будет. Но как время идет!
Прямо поразительно... Неужто целых семь лет?
За эти годы он окреп, огрубел, лишился указательного
пальца, изучил два языка -- итальянский и английский. Его глаза
стали еще простодушнее и светлее, оттого что ровным, мужицким
загаром покрылось лицо. Он курил трубку. Походка его,--
крепкая, как у большинства коротконогих людей,-- стала
удивительно мерною. Одно совершенно не изменилось в нем: его
смех,-- с прищуринкой, с прибаутко
испугала ее, и, отвернувшись, она быстро застегнула последний
крючок, зашнуровала ботинки, стала надевать шляпу.
И в это мгновение в коридоре зазвучали голоса и шаги. --
Но он вместе с дамой...-- уныло повторял голос лакея.
И гортанный раздраженный голос настаивал: -- Я же говорю
вам, что это -- моя дочь. Шаги остановились за дверью. Затем
раздался стук. Тогда женщина схватила со стола сумку и
решительно открыла дверь. Перед ней стоял изумленный старый
господин в матовом цилиндре, с жемчужиной на белой груди
рубашки, из-за его плеча выглядывала полная, заплаканная дама в
вуали на волосах, а сзади маленький, бледный лакей поднимался
на цыпочки, тараща глаза и делая пригласительные движения
рукой. Женщина поняла его знак и проскочила в коридор, мимо
старика, который все с тем же недоумением повернул к ней
голову,-- и затем вместе с дамой переступил порог. Дверь
закрылась. Женщина и лакей остались стоять в коридоре,
испуганно посмотрели друг на друга и, нагнувшись, прислушались.
Но в комнате было молчание. Казалось невероятным, что там, за
дверью, трое людей. Ни единый звук не доносился оттуда.
-- Они молчат,-- шепнул лакей и приложил палец к губам.
Владимир Набоков. Звонок
Семь лет прошло с тех пор, как он с нею расстался.
Господи, какая сутолока на Николаевском вокзале! Не стой так
близко, сейчас поезд тронется. Ну вот,-- прощай, моя хорошая...
Она пошла рядом, высокая, худощавая, в макинтоше, с черно-белым
шарфом вокруг шеи,-- и медленным течением ее уносило назад.
Затем он повоевал, нехотя и беспорядочно. Затем, в одну
прекрасную ночь, под восторженное стрекотание кузнечиков,
перешел к белым. Затем,-- уже через год,-- незадолго до выхода
на чужбину,-- на крутой и каменистой Чайной улице в Ялте, он
встретил своего дядю, московского адвоката. Как же, как же,
сведения есть,-- два письма. Собирается в Германию и разрешение
уже получила. А ты -- молодцом. И, наконец, Россия дала ему
отпуск,-- по мнению иных -- бессрочный. Россия долго держала
его, он медленно соскальзывал вниз с севера на юг, и Россия все
старалась удержать его,-- Тверью, Харьковом, Белгородом,--
всякими занимательными деревушками... не помогло. Был у нее в
запасе еще один соблазн, еще один последний подарок,--
Таврида,-- но и это не помогло. Уехал. И на пароходе он
познакомился с молодым англичанином, весельчаком и спортсменом,
который отправлялся в Африку,
Николай Степаныч побывал и в Африке, и в Италии, и
почему-то на Канарских островах, и опять в Африке, где
некоторое время служил в иностранном легионе. Он сперва
вспоминал ее часто, потом -- редко, потом снова -- все чаще и
чаще. Ее второй муж, немец, умер во время войны. Ему
принадлежали в Берлине два дома. Николай Степаныч рассчитывал,
что она в Берлине бедствовать не будет. Но как время идет!
Прямо поразительно... Неужто целых семь лет?
За эти годы он окреп, огрубел, лишился указательного
пальца, изучил два языка -- итальянский и английский. Его глаза
стали еще простодушнее и светлее, оттого что ровным, мужицким
загаром покрылось лицо. Он курил трубку. Походка его,--
крепкая, как у большинства коротконогих людей,-- стала
удивительно мерною. Одно совершенно не изменилось в нем: его
смех,-- с прищуринкой, с прибаутко