и, и что его льняные волосы не что иное. как прекрасно
сделанный паричок. Ибо Картофельный Эльф начал лысеть в первый
же год своей новой жизни, и вскоре его голова стала такой
гладкой и блестящей, что строгой Анне, его экономке, подчас
хотелось ладонью обхватить эту смешную круглоту. В остальном он
изменился мало: только, пожалуй, чуть отяжелело брюшко, да
багровые ниточки засквозили на потемневшем, пухлом носу,
который он пудрил, когда наряжался мальчиком. Кроме того, и
Анна и доктор знали, что те сердечные припадки, которыми карлик
страдал, добром не кончатся.
Жил он мирно и незаметно в своих трех комнатах, выписывал
из библиотеки книжки по три, по четыре в неделю,-- все больше
романы,-- завел себе черную, желтоглазую кошку, так как
смертельно боялся мышей, которые вечером мелко шарахались,
словно перекатывали деревяшки. в углу за шкапом; много и сладко
ел,-- иной раз даже вскочит среди ночи и, зябко просеменив по
холодному полу, маленький и жуткий в своей длинной сорочке,
лезет, как мальчик, в буфет за шоколадными печеньями. И все
реже вспоминал он свою любовь и первые страшные дни,
проведенные им в Драузитоне.
Впрочем, в столе, среди тонких, прилежно сложенных афиш,
еще хранился у него лист почтовой бумаги телесного цвета с
водяным знаком в виде дракона, исписанный угловатым,
неразборчивым почерком. Вот что стояло на этом листе: "Дорогой
господин Добсон. Я получила и второе Ваше письмо, в котором Вы
меня зовете приехать к Вам в Д. Я боюсь, что вышло страшное
недоразумение. Постарайтесь простить и забыть меня. Завтра мы с
мужем уезжаем в Америку и, вероятно, вернемся нескоро. Не знаю,
что еще Вам написать, мой бедный Фред".
Тогда-то и случился с ним первый сердечный припадок.
Кроткий блеск удивления с тех пор остался у него в глазах. И в
продолжение многих дней он все ходил по дому, глотая слезы и
помахивая у себя перед лицом дрожащей маленькой рукой,
А потом Фред стал забывать, полюбил уют, до сих пор ему
неведомый,-- голубые пленки пламени над углями в камине,
пыльные вазочки на полукруглых полках, гравюру между окон:
сенбернар с флягой у ошейника и ослабевший путник на черной
скале. Редко вспоминал он свою прежнюю жизнь. Только во сне
порою чудилось ему, что звездное небо наполняется зыбким
трепетом трапеций,-- и потом захлопывали его в черный ящик, он
слышал сквозь стенки певучий, равнодушный голос Шока и не мог
найти люк в полу, задыхался в клейком сумраке,-- а голос
фокусника становился все печальнее, удалялся, таял,-- и Фред
просыпался со стоном на своей широкой постели в тихой и темной
спальне, где чуть пахло лавандой, и долго глядел, задыхаясь и
прижимая кулачок к спотыкающемуся сердцу, на бледное пятно
оконной занавески.
И с годами все слабее и слабее вздыхала в нем тоска по
женской любви, словно Нора мгновенно вытянула из него весь жар,
так мучивший его когда-то. Были, правда, некоторые дни,
некоторые весенние смутные вечера, когда карлик, стыдливо
нарядившись в короткие штаны и прикрыв лысину белокурым
паричком, уходил из дому в сумеречную муть и, семеня тропинкой
вдоль полей, вдруг замирал и глядел, томясь, на туманную чету
влюбленных, оцепеневших у изгороди, под защитой цветущей
ежевики. А потом и это прошло, и людей он перестал видеть
вовсе. Только из
сделанный паричок. Ибо Картофельный Эльф начал лысеть в первый
же год своей новой жизни, и вскоре его голова стала такой
гладкой и блестящей, что строгой Анне, его экономке, подчас
хотелось ладонью обхватить эту смешную круглоту. В остальном он
изменился мало: только, пожалуй, чуть отяжелело брюшко, да
багровые ниточки засквозили на потемневшем, пухлом носу,
который он пудрил, когда наряжался мальчиком. Кроме того, и
Анна и доктор знали, что те сердечные припадки, которыми карлик
страдал, добром не кончатся.
Жил он мирно и незаметно в своих трех комнатах, выписывал
из библиотеки книжки по три, по четыре в неделю,-- все больше
романы,-- завел себе черную, желтоглазую кошку, так как
смертельно боялся мышей, которые вечером мелко шарахались,
словно перекатывали деревяшки. в углу за шкапом; много и сладко
ел,-- иной раз даже вскочит среди ночи и, зябко просеменив по
холодному полу, маленький и жуткий в своей длинной сорочке,
лезет, как мальчик, в буфет за шоколадными печеньями. И все
реже вспоминал он свою любовь и первые страшные дни,
проведенные им в Драузитоне.
Впрочем, в столе, среди тонких, прилежно сложенных афиш,
еще хранился у него лист почтовой бумаги телесного цвета с
водяным знаком в виде дракона, исписанный угловатым,
неразборчивым почерком. Вот что стояло на этом листе: "Дорогой
господин Добсон. Я получила и второе Ваше письмо, в котором Вы
меня зовете приехать к Вам в Д. Я боюсь, что вышло страшное
недоразумение. Постарайтесь простить и забыть меня. Завтра мы с
мужем уезжаем в Америку и, вероятно, вернемся нескоро. Не знаю,
что еще Вам написать, мой бедный Фред".
Тогда-то и случился с ним первый сердечный припадок.
Кроткий блеск удивления с тех пор остался у него в глазах. И в
продолжение многих дней он все ходил по дому, глотая слезы и
помахивая у себя перед лицом дрожащей маленькой рукой,
А потом Фред стал забывать, полюбил уют, до сих пор ему
неведомый,-- голубые пленки пламени над углями в камине,
пыльные вазочки на полукруглых полках, гравюру между окон:
сенбернар с флягой у ошейника и ослабевший путник на черной
скале. Редко вспоминал он свою прежнюю жизнь. Только во сне
порою чудилось ему, что звездное небо наполняется зыбким
трепетом трапеций,-- и потом захлопывали его в черный ящик, он
слышал сквозь стенки певучий, равнодушный голос Шока и не мог
найти люк в полу, задыхался в клейком сумраке,-- а голос
фокусника становился все печальнее, удалялся, таял,-- и Фред
просыпался со стоном на своей широкой постели в тихой и темной
спальне, где чуть пахло лавандой, и долго глядел, задыхаясь и
прижимая кулачок к спотыкающемуся сердцу, на бледное пятно
оконной занавески.
И с годами все слабее и слабее вздыхала в нем тоска по
женской любви, словно Нора мгновенно вытянула из него весь жар,
так мучивший его когда-то. Были, правда, некоторые дни,
некоторые весенние смутные вечера, когда карлик, стыдливо
нарядившись в короткие штаны и прикрыв лысину белокурым
паричком, уходил из дому в сумеречную муть и, семеня тропинкой
вдоль полей, вдруг замирал и глядел, томясь, на туманную чету
влюбленных, оцепеневших у изгороди, под защитой цветущей
ежевики. А потом и это прошло, и людей он перестал видеть
вовсе. Только из