гелы, зияние гласных --
все настоящее, единственное, ничем не связанное с теми
дежурными настроениями, которые замутили стихи многих его
полуучеников. Говорить о "мастерстве" Ходасевича бессмысленно и
даже кощунственно по отношению к поэзии вообще, к его стихам в
резкой частности; понятие "мастерство", само собой рожая свои
кавычки, обращаясь в придаток, в тень, и требуя логической
компенсации в виде любой положительной величины, легко доводит
нас до того особого задушевного отношения к поэзии, при котором
от нее самой, в конце концов, остается лишь мокрое от слез
место. И не потому это грешно, что самые purs sanglots
(Истинные, настоящие (франц.) ) все же нуждаются в
совершенном знании правил стихосложения, языка, равновесия
слов; и смешно это не потому, что поэт, намекающий в стихах
неряшливых на ничтожество искусства перед человеческим
страданием, занимается жеманным притворством, вроде того, как
если бы гробовых дел мастер сетовал на скоротечность земной
жизни; размолвка в сознании между выделкой и вещью потому так
смешна и грязна, что она подрывает самую сущность того, что,
как его ни зови -- "искусство", "поэзия", "прекрасное",-- в
действительности неотделимо от всех своих таинственно
необходимых свойств. Другими словами, стихотворение совершенное
(а таких в русской литературе наберется не менее трехсот) можно
так поворачивать, чтобы читателю представлялась только его
идея, или только чувство, или только картина, или только звук
-- мало ли что еще можно найти от "инструментовки" до
"отображения",-- но все это лишь произвольно выбранные грани
целого, ни одна из которых, в сущности, не стоила бы нашего
внимания и, уж конечно, не вызвала бы никакого волнения, кроме
разве косвенного: напомнила какое-то другое "целое" --
чей-нибудь голос, комнату, ночь,-- не обладай все стихотворение
той сияющей самостоятельностью, в применении к которой
определение "мастерство" звучит столь же оскорбительно, как
"подкупающая искренность". Сказанное -- далеко не новость, но
хочется это повторить по поводу Ходасевича. В сравнении с
приблизительными стихами (т. е. прекрасными именно своей
приблизительностью -- как бывают прекрасны близорукие глаза --
и добивающимися ее также способом точного отбора, какой бы
сошел при других, более красочных обстоятельствах стиха за
"мастерство") поэзия Ходасевича кажется иному читателю не в
меру чеканной -- употребляю умышленно этот неаппетитный эпитет.
Но все дело в том, что ни в каком определении "формы" его стихи
не нуждаются, и это относится ко всякой подлинной поэзии. Мне
самому дико, что в этой статье, в этом быстром перечне мыслей,
смертью Ходасевича возбужденных, я как бы подразумеваю смутную
его непризнанность и смутно полемизирую с призраками, могущими
оспаривать очарование и значение его поэтического гения. Слава,
признание,-- все это и само по себе довольно неверный по формам
феномен, для которого лишь смерть находит правильную
перспективу. Допускаю, что немало наберется людей, которые, с
любопытством читая очередную критическую статью в "Возрожденье"
(а критические высказывания Ходасевича, при всей их умной
стройности, были ниже его поэзии, были как-то лишены ее биения
и обаяния), попросту не знали, что Ходасевич -- поэт. Найдутся,
вероятно, и такие, которых на пе
все настоящее, единственное, ничем не связанное с теми
дежурными настроениями, которые замутили стихи многих его
полуучеников. Говорить о "мастерстве" Ходасевича бессмысленно и
даже кощунственно по отношению к поэзии вообще, к его стихам в
резкой частности; понятие "мастерство", само собой рожая свои
кавычки, обращаясь в придаток, в тень, и требуя логической
компенсации в виде любой положительной величины, легко доводит
нас до того особого задушевного отношения к поэзии, при котором
от нее самой, в конце концов, остается лишь мокрое от слез
место. И не потому это грешно, что самые purs sanglots
(Истинные, настоящие (франц.) ) все же нуждаются в
совершенном знании правил стихосложения, языка, равновесия
слов; и смешно это не потому, что поэт, намекающий в стихах
неряшливых на ничтожество искусства перед человеческим
страданием, занимается жеманным притворством, вроде того, как
если бы гробовых дел мастер сетовал на скоротечность земной
жизни; размолвка в сознании между выделкой и вещью потому так
смешна и грязна, что она подрывает самую сущность того, что,
как его ни зови -- "искусство", "поэзия", "прекрасное",-- в
действительности неотделимо от всех своих таинственно
необходимых свойств. Другими словами, стихотворение совершенное
(а таких в русской литературе наберется не менее трехсот) можно
так поворачивать, чтобы читателю представлялась только его
идея, или только чувство, или только картина, или только звук
-- мало ли что еще можно найти от "инструментовки" до
"отображения",-- но все это лишь произвольно выбранные грани
целого, ни одна из которых, в сущности, не стоила бы нашего
внимания и, уж конечно, не вызвала бы никакого волнения, кроме
разве косвенного: напомнила какое-то другое "целое" --
чей-нибудь голос, комнату, ночь,-- не обладай все стихотворение
той сияющей самостоятельностью, в применении к которой
определение "мастерство" звучит столь же оскорбительно, как
"подкупающая искренность". Сказанное -- далеко не новость, но
хочется это повторить по поводу Ходасевича. В сравнении с
приблизительными стихами (т. е. прекрасными именно своей
приблизительностью -- как бывают прекрасны близорукие глаза --
и добивающимися ее также способом точного отбора, какой бы
сошел при других, более красочных обстоятельствах стиха за
"мастерство") поэзия Ходасевича кажется иному читателю не в
меру чеканной -- употребляю умышленно этот неаппетитный эпитет.
Но все дело в том, что ни в каком определении "формы" его стихи
не нуждаются, и это относится ко всякой подлинной поэзии. Мне
самому дико, что в этой статье, в этом быстром перечне мыслей,
смертью Ходасевича возбужденных, я как бы подразумеваю смутную
его непризнанность и смутно полемизирую с призраками, могущими
оспаривать очарование и значение его поэтического гения. Слава,
признание,-- все это и само по себе довольно неверный по формам
феномен, для которого лишь смерть находит правильную
перспективу. Допускаю, что немало наберется людей, которые, с
любопытством читая очередную критическую статью в "Возрожденье"
(а критические высказывания Ходасевича, при всей их умной
стройности, были ниже его поэзии, были как-то лишены ее биения
и обаяния), попросту не знали, что Ходасевич -- поэт. Найдутся,
вероятно, и такие, которых на пе