похож на него тип "солдата" -- другой
баловень советской литературы. Солдат тоже любит тискать
налитых всякими соками деревенских девчат и ослеплять своей
белозубой улыбкой сельских учительниц. Как и матрос, солдат
часто попадает из-за бабы впросак. Он всегда жизнерадостен,
отлично знает политическую грамоту и щедр на бодрые
восклицания, вроде "а ну, ребята!". Мужики избирают его
председателем, причем какой-нибудь старый крестьянин неизменно
ухмыляется в бороду и одобрительно говорит: "здорово загнул
парень" (т. е. старый крестьянин прозрел). Но популярность
матроса и солдата ничто перед популярностью партийца. Партиец
угрюм, мало спит, много курит, видит до поры до времени в
женщине товарища и очень прост в обращении, так что всем
делается хорошо на душе от его спокойствия, мрачности и
деловитости. Партийная мрачность, впрочем, вдруг прорывается
детской улыбкой или же в трудном для чувств положении он
кому-нибудь жмет руку, и у боевого товарища сразу слезы
навертываются на глаза. Партиец редко бывает красив, но зато
лицо у него точно высечено из камня. Светлее этого типа просто
не сыскать. "Эх, брат",-- говорит он в минуту откровенности, и
читателю дано одним глазком увидеть жизнь, полную лишений,
подвигов и страданий. Его литературная связь с графом
Монтекристо или с каким-нибудь вождем краснокожих совершенно
очевидна.
Такой ответственный работник не моется вовсе.
Ответственная работница, о которой речь дальше, брызжет себе в
лицо водой, и туалет окончен. Беспартийный обтирается холодной
водой. Спец буржуазного происхождения обтирается не водой, а
одеколоном, следуя воскресному роскошествованию Чичикова. Ни
один из типов, излюбленных советскими писателями, не знаком с
ванной, и этот аскетизм находится в связи с тем известным
отвращением, которое стыдливая добродетель искони питает к
мытью.
Прогуливаясь далее по галерее литературных образов, мы
встречаем тип старшего рабочего (или иногда чиновника). Это
человек с говорком, с лукавинкой. Писатель
делает его беспартийным только для того, чтобы разоблачить
мнимую или поверхностную партийность иных ребят -- мошенников и
хулиганов. "Зачем мне в партию,-- говорит он,-- я и так
большевик. Дело не в обрядах, а в вере". Другой тип
беспартийного (тот, который обтирается холодной водой) --
личность подозрительная -- из бывших интеллигентов, белая кость
из него так и прет. Его изобличают и гонят в шею, или же,
благодаря женщине, добродетельной коммунистке, он вдруг
начинает понимать свое ничтожество. Он собой открывает серию
злодеев. Вот, например, кулак (почему-то чаще всего мельник). У
него толстый живот, он хитер и жаден, сперва эксплуатирует
бедняков, а затем, когда, как гром Господень, настигает его
революция, он примыкает к кадетской партии, довольно бесстрашно
-- в своей грешной слепоте -- ругает в лицо большевиков,
пришедших реквизировать у него муку и мельницу, и должным
образом гибнет от удара штыка в его толстый живот. А вот птица
покрупнее -- спец или председатель треста, живущий в
великосветской обстановке с женой, кричащей на прислугу, и с
канарейкой, поющей на кухне. Опустившись еще ниже, находим
старую графиню. Старая графиня говорит "мерси", жеманно
кланяется и пье
баловень советской литературы. Солдат тоже любит тискать
налитых всякими соками деревенских девчат и ослеплять своей
белозубой улыбкой сельских учительниц. Как и матрос, солдат
часто попадает из-за бабы впросак. Он всегда жизнерадостен,
отлично знает политическую грамоту и щедр на бодрые
восклицания, вроде "а ну, ребята!". Мужики избирают его
председателем, причем какой-нибудь старый крестьянин неизменно
ухмыляется в бороду и одобрительно говорит: "здорово загнул
парень" (т. е. старый крестьянин прозрел). Но популярность
матроса и солдата ничто перед популярностью партийца. Партиец
угрюм, мало спит, много курит, видит до поры до времени в
женщине товарища и очень прост в обращении, так что всем
делается хорошо на душе от его спокойствия, мрачности и
деловитости. Партийная мрачность, впрочем, вдруг прорывается
детской улыбкой или же в трудном для чувств положении он
кому-нибудь жмет руку, и у боевого товарища сразу слезы
навертываются на глаза. Партиец редко бывает красив, но зато
лицо у него точно высечено из камня. Светлее этого типа просто
не сыскать. "Эх, брат",-- говорит он в минуту откровенности, и
читателю дано одним глазком увидеть жизнь, полную лишений,
подвигов и страданий. Его литературная связь с графом
Монтекристо или с каким-нибудь вождем краснокожих совершенно
очевидна.
Такой ответственный работник не моется вовсе.
Ответственная работница, о которой речь дальше, брызжет себе в
лицо водой, и туалет окончен. Беспартийный обтирается холодной
водой. Спец буржуазного происхождения обтирается не водой, а
одеколоном, следуя воскресному роскошествованию Чичикова. Ни
один из типов, излюбленных советскими писателями, не знаком с
ванной, и этот аскетизм находится в связи с тем известным
отвращением, которое стыдливая добродетель искони питает к
мытью.
Прогуливаясь далее по галерее литературных образов, мы
встречаем тип старшего рабочего (или иногда чиновника). Это
человек с говорком, с лукавинкой. Писатель
делает его беспартийным только для того, чтобы разоблачить
мнимую или поверхностную партийность иных ребят -- мошенников и
хулиганов. "Зачем мне в партию,-- говорит он,-- я и так
большевик. Дело не в обрядах, а в вере". Другой тип
беспартийного (тот, который обтирается холодной водой) --
личность подозрительная -- из бывших интеллигентов, белая кость
из него так и прет. Его изобличают и гонят в шею, или же,
благодаря женщине, добродетельной коммунистке, он вдруг
начинает понимать свое ничтожество. Он собой открывает серию
злодеев. Вот, например, кулак (почему-то чаще всего мельник). У
него толстый живот, он хитер и жаден, сперва эксплуатирует
бедняков, а затем, когда, как гром Господень, настигает его
революция, он примыкает к кадетской партии, довольно бесстрашно
-- в своей грешной слепоте -- ругает в лицо большевиков,
пришедших реквизировать у него муку и мельницу, и должным
образом гибнет от удара штыка в его толстый живот. А вот птица
покрупнее -- спец или председатель треста, живущий в
великосветской обстановке с женой, кричащей на прислугу, и с
канарейкой, поющей на кухне. Опустившись еще ниже, находим
старую графиню. Старая графиня говорит "мерси", жеманно
кланяется и пье