агочестие, так не ратовала за нравственность, как это делает
с начала своего существования советская литература. Если уже
искать слабую аналогию, то нужно обратиться к невинному
младенчеству европейской литературы, к тому весьма отдаленному
времени, когда разыгрывались бесхитростные мистерии и
грубоватые басни. Черти с рогами, скупцы с мешками, сварливые
жены, толстые мельники и пройдохи дьяки -- все эти литературные
типы были до крайности просты и отчетливы. Моралью кормили до
отвала, суповой ложкой. Разглагольствовали звери -- домашний
скот и лесные твари,-- и каждый из них изображал собой
человеческий атрибут, был символом порока или добродетели. Но,
увы, литература не удержалась на этой дидактической высоте, ее
грехопадением была первая любовная песня.
К счастью, нет никаких оснований предполагать, что
советская литература в скором времени свернет с пути истины.
Все благополучно, добродетель торжествует. Совершенно неважно,
что превозносимое добро и караемое зло -- добро и зло
классовые. В этом маленьком классовом мире соотношения
нравственных сил и приемы борьбы те же, что и в большом мире,
человеческом. Все знакомые литературные типы, выражающие собой
резко и просто хорошее или худое в человеке (или в обществе),
светлые личности, никогда не темнеющие, и темные личности,
обреченные на беспросветность, все эти старые наши знакомые,
резонеры, элодеи, праведные грубияны и коварные льстецы, опять
теснятся на страницах советской книги. Тут и отголосок "Хижины
дяди Тома", и своеобразное повторение какой-нибудь темы из
старых приложений к "Ниве" (молодая княжна увлекается отцовским
секретарем, честным разночинцем с народническими
наклонностями), и искание розы без шипов на торном пути от
политического неведения к большевицкому откровению, и факел
знания, и рыцарские приключения, где Красный Рыцарь разбивает
один полчища врагов. То, что в общечеловеческой литературе до
сих пор так или иначе еще держится в произведениях
высоконравственных дам и писателей для юношества и будет,
вероятно, держаться до конца мира, повторяется в советской
литературе как нечто новое, с апломбом, с жаром, с упоением. Мы
возвращаемся к самым истокам литературы, к простоте, еще не
освященной вдохновением, и к нравоучительству, еще не лишенному
пафоса. Советская литература несколько напоминает те отборные
елейные библиотеки, которые бывают при тюрьмах и исправительных
домах для просвещения и умиротворения заключенных.
Имена не запоминаются, имен нет. Матрос в изображении
писателя второго сорта и матрос в изображении писателя сорта
третьего ничем друг от друга не отличны, и только обезумевший
от благонамеренности пролетарский критик может там и сям
выскоблить ересь. В этой, в лучшем случае второсортной,
литературе (первого сорта в продаже нет) тип матроса так же
отчетлив, как, скажем, старинный тип простака. Этот матрос,
очень любимый советскими писателями, говорит "амба",
добродетельно матюгается и читает "разные книжки". Он
женолюбив, как всякий хороший, здоровый парень, но иногда из-за
этого попадает в сети буржуазной или партизанской сирены и на
время сбивается с линии классового добра. На эту линию,
впрочем, он неизбежно возвращается. Матрос -- светлая личность,
хотя и туповат. Несколько
с начала своего существования советская литература. Если уже
искать слабую аналогию, то нужно обратиться к невинному
младенчеству европейской литературы, к тому весьма отдаленному
времени, когда разыгрывались бесхитростные мистерии и
грубоватые басни. Черти с рогами, скупцы с мешками, сварливые
жены, толстые мельники и пройдохи дьяки -- все эти литературные
типы были до крайности просты и отчетливы. Моралью кормили до
отвала, суповой ложкой. Разглагольствовали звери -- домашний
скот и лесные твари,-- и каждый из них изображал собой
человеческий атрибут, был символом порока или добродетели. Но,
увы, литература не удержалась на этой дидактической высоте, ее
грехопадением была первая любовная песня.
К счастью, нет никаких оснований предполагать, что
советская литература в скором времени свернет с пути истины.
Все благополучно, добродетель торжествует. Совершенно неважно,
что превозносимое добро и караемое зло -- добро и зло
классовые. В этом маленьком классовом мире соотношения
нравственных сил и приемы борьбы те же, что и в большом мире,
человеческом. Все знакомые литературные типы, выражающие собой
резко и просто хорошее или худое в человеке (или в обществе),
светлые личности, никогда не темнеющие, и темные личности,
обреченные на беспросветность, все эти старые наши знакомые,
резонеры, элодеи, праведные грубияны и коварные льстецы, опять
теснятся на страницах советской книги. Тут и отголосок "Хижины
дяди Тома", и своеобразное повторение какой-нибудь темы из
старых приложений к "Ниве" (молодая княжна увлекается отцовским
секретарем, честным разночинцем с народническими
наклонностями), и искание розы без шипов на торном пути от
политического неведения к большевицкому откровению, и факел
знания, и рыцарские приключения, где Красный Рыцарь разбивает
один полчища врагов. То, что в общечеловеческой литературе до
сих пор так или иначе еще держится в произведениях
высоконравственных дам и писателей для юношества и будет,
вероятно, держаться до конца мира, повторяется в советской
литературе как нечто новое, с апломбом, с жаром, с упоением. Мы
возвращаемся к самым истокам литературы, к простоте, еще не
освященной вдохновением, и к нравоучительству, еще не лишенному
пафоса. Советская литература несколько напоминает те отборные
елейные библиотеки, которые бывают при тюрьмах и исправительных
домах для просвещения и умиротворения заключенных.
Имена не запоминаются, имен нет. Матрос в изображении
писателя второго сорта и матрос в изображении писателя сорта
третьего ничем друг от друга не отличны, и только обезумевший
от благонамеренности пролетарский критик может там и сям
выскоблить ересь. В этой, в лучшем случае второсортной,
литературе (первого сорта в продаже нет) тип матроса так же
отчетлив, как, скажем, старинный тип простака. Этот матрос,
очень любимый советскими писателями, говорит "амба",
добродетельно матюгается и читает "разные книжки". Он
женолюбив, как всякий хороший, здоровый парень, но иногда из-за
этого попадает в сети буржуазной или партизанской сирены и на
время сбивается с линии классового добра. На эту линию,
впрочем, он неизбежно возвращается. Матрос -- светлая личность,
хотя и туповат. Несколько