а
атавистическое упокоение, и когда я скользнул в сон, солнце
сквозь коричневые оконные шторы проникло в мои сновидения, и их
почему-то заполнила Цинтия.
Сны разочаровали меня. Безопасно укрытый в твердыне
дневного света, я говорил себе, что ожидал большего. Она,
живописец ярких, словно стекло, деталей, -- и вдруг такая
невнятица! Лежа в постели, я обдумывал мой сон и прислушивался
к воробьям за окном: кто знает, если их записать, а потом
прокрутить назад, не обернется ли звучание птиц человеческой
речью, произнесением слов, точно так, как последние, если их
обратить, превращаются в щебет? Я принялся перечитывать сон --
вспять, по диагонали, вверх, вниз, -- пытаясь открыть в нем
хоть что-то схожее с Цинтией, что-то причудливое, намекающее на
мысль, которая должна же в нем содержаться.
Сознание выпутывало единичные, темные и лукаво емкие
детали. Казалось, исчезающий смысл туманных излияний Цинтии,
изменчивой набожности, томной изысканности искусственных
акростихов смазывался чем-то едучим, тусклым, чужим и корявым.
Все аукалось, мельтешило, облекалось туманом, мрело еле
намеченной явью, -- смутное, изнуренное, бестолково
истраченное, лишнее.
Итака, 1951
Вильям Шекспир. Монолог Гамлета
(пер. Владимир Набоков)
Быть иль не быть - вот в этом
вопрос; что лучше для души - терпеть
пращи и стрелы яростного рока
или, на море бедствий ополчившись
покончить с ними? Умереть: уснуть
не более, и если сон кончает
тоску души и тясячу тревог,
нам свойственных, - такого завершенья
нельзя не жаждать. Умереть, уснуть;
уснуть: быть может, сны увидеть; да,
вот где затор, какие сновиденья
нас посетят, когда освободимся
от шелухи сует? Вот остановка.
Вот почему напасти так живучи;
ведь кто бы снес бичи и глум времен,
презренье гордых, притесненье сильных,
любви напрасной боль, закона леность,
и спесь властителей, и все, что терпит
достойный человек от недостойных,
когда б он мог кинжалом тонким сам
покой добыть? Кто б стал под грузом жизни
кряхтеть, потеть, - но страх, внушенный чем-то
за смертью - неоткрытою страной,
из чьих пределов путник ни один
не возвращался, - он смущает волю
и заставляет нас земные муки
предпочитать другим, безвестным. Так
всех трусами нас делает сознанье,
на яркий цвет решимости природной
ложится бледность немощная мысли,
и важные, глубокие затеи
меняют направленье и теряют
названье действий. Но теперь - молчанье...
Офелия...
В твоих молитвах, нимфа,
ты помяни мои грехи.
Владимир Набоков. Что всякий должен знать? (эссе)
Наша эпоха, господа,-- эпоха великих потрясений, тревог и
поисков. Мы стоим перед грядущим будущим, чреватым переменами,
и вместе с тем, подобно Орфею, должны "вычищать Авгуровы
конюшни прошлого" До войны у людей была мораль, старая мораль,
но теперь они мораль свою убили и закопали и написали на камне;
У людей была мораль, старая мораль, но они ее убили и закопали
и на камне написали: У людей была мораль, но они ее убили и
закопали и на камне не написали ничего. Вместо нее появилось
нечто новое, появилась прекрасная богиня психоанализа и
по-своему (к великому ужасу дряхлых моралистов) объяснила
подоплеку наших страданий, радостей и мучений. Кто однажды
использует наше мыло для бритья "Бархатин", навсегда откажется
от дру
атавистическое упокоение, и когда я скользнул в сон, солнце
сквозь коричневые оконные шторы проникло в мои сновидения, и их
почему-то заполнила Цинтия.
Сны разочаровали меня. Безопасно укрытый в твердыне
дневного света, я говорил себе, что ожидал большего. Она,
живописец ярких, словно стекло, деталей, -- и вдруг такая
невнятица! Лежа в постели, я обдумывал мой сон и прислушивался
к воробьям за окном: кто знает, если их записать, а потом
прокрутить назад, не обернется ли звучание птиц человеческой
речью, произнесением слов, точно так, как последние, если их
обратить, превращаются в щебет? Я принялся перечитывать сон --
вспять, по диагонали, вверх, вниз, -- пытаясь открыть в нем
хоть что-то схожее с Цинтией, что-то причудливое, намекающее на
мысль, которая должна же в нем содержаться.
Сознание выпутывало единичные, темные и лукаво емкие
детали. Казалось, исчезающий смысл туманных излияний Цинтии,
изменчивой набожности, томной изысканности искусственных
акростихов смазывался чем-то едучим, тусклым, чужим и корявым.
Все аукалось, мельтешило, облекалось туманом, мрело еле
намеченной явью, -- смутное, изнуренное, бестолково
истраченное, лишнее.
Итака, 1951
Вильям Шекспир. Монолог Гамлета
(пер. Владимир Набоков)
Быть иль не быть - вот в этом
вопрос; что лучше для души - терпеть
пращи и стрелы яростного рока
или, на море бедствий ополчившись
покончить с ними? Умереть: уснуть
не более, и если сон кончает
тоску души и тясячу тревог,
нам свойственных, - такого завершенья
нельзя не жаждать. Умереть, уснуть;
уснуть: быть может, сны увидеть; да,
вот где затор, какие сновиденья
нас посетят, когда освободимся
от шелухи сует? Вот остановка.
Вот почему напасти так живучи;
ведь кто бы снес бичи и глум времен,
презренье гордых, притесненье сильных,
любви напрасной боль, закона леность,
и спесь властителей, и все, что терпит
достойный человек от недостойных,
когда б он мог кинжалом тонким сам
покой добыть? Кто б стал под грузом жизни
кряхтеть, потеть, - но страх, внушенный чем-то
за смертью - неоткрытою страной,
из чьих пределов путник ни один
не возвращался, - он смущает волю
и заставляет нас земные муки
предпочитать другим, безвестным. Так
всех трусами нас делает сознанье,
на яркий цвет решимости природной
ложится бледность немощная мысли,
и важные, глубокие затеи
меняют направленье и теряют
названье действий. Но теперь - молчанье...
Офелия...
В твоих молитвах, нимфа,
ты помяни мои грехи.
Владимир Набоков. Что всякий должен знать? (эссе)
Наша эпоха, господа,-- эпоха великих потрясений, тревог и
поисков. Мы стоим перед грядущим будущим, чреватым переменами,
и вместе с тем, подобно Орфею, должны "вычищать Авгуровы
конюшни прошлого" До войны у людей была мораль, старая мораль,
но теперь они мораль свою убили и закопали и написали на камне;
У людей была мораль, старая мораль, но они ее убили и закопали
и на камне написали: У людей была мораль, но они ее убили и
закопали и на камне не написали ничего. Вместо нее появилось
нечто новое, появилась прекрасная богиня психоанализа и
по-своему (к великому ужасу дряхлых моралистов) объяснила
подоплеку наших страданий, радостей и мучений. Кто однажды
использует наше мыло для бритья "Бархатин", навсегда откажется
от дру