м с обычными
англицизмами темно обвинял покойных родителей Цинтии в чем-то,
приобретшем в моей записи вид "плагиатизма". Напористый призрак
снабдил нас непрошенными сведениями о том, что он, Джон Мур, и
брат его Билл были шахтерами в Колорадо и погибли в завале на
"Коронованной Красотке" в январе 1883-го года. Фредерик Майерс,
тертый калач, отбарабанил стишок (странно напомнивший
собственные творения Цинтии, сочиняемые ею по разным случаям),
в частности, в моих заметках содержится следующее:
Надувательство иль точно
Свет? -- Изъяна не лишен,
Он исправит нрав порочный
И развеет скорбный сон.
Наконец, с великим стуком и разнообразными потрясениями и
переплясами стола наше скромное общество посетил Лев Толстой и,
в ответ на просьбу удостоверить себя описаньем каких-либо
подробностей его земного жилища, пустился в сложное описание
чего-то, видимо, бывшего образцом русского деревянного
зодчества ("фигуры на досках -- мужик, лошадь, петух, мужик,
лошадь, петух"), -- все это было тяжело записать, трудновато
понять и невозможно проверить.
Я участвовал еще в двух или в трех заседаниях, и они
оказались даже глупее, должен однако признаться, что я
предпочитал доставляемое ими ребяческое развлечение и сидр,
который мы на них пили (Пончик и Пеньчик в рот не брали
спиртного), ужасным домашним приемам Цинтии.
Она устраивала их по соседству, в симпатичной квартире
Уилеров, -- выдумка, милая ее центробежной натуре, да к тому же
собственная ее гостиная всегда походила на замызганную старую
палитру. Следуя варварскому, негигиеничному, прелюбодейскому
обычаю, тихий, лысоватый Боб Уилер стаскивал еще тепленькие
снутри гостевые пальто в опрятное святилище спальни и кучей
валил их на супружескую кровать. Он же смешивал напитки,
разносимые молодым фотографом, пока Цинтия с миссис Уилер
готовили бутерброды.
Припозднившийся гость попадал в толпу громогласных людей,
бессмысленно скученных в синевато-дымном пространстве меж двух
зеркал, обожравшихся отражений. Поскольку Цинтия, как я
понимаю, желала оставаться самой молодой из присутствующих,
возраст женщин, приглашаемых ею, замужних и одиноких,
исчислялся в лучшем случае сомнительными сорока; некоторые из
них привозили из дому в темных такси нетронутые остатки
красоты, которые, впрочем, утрачивались по мере развития
вечеринки. Что меня всегда поражало, так это способность
заядлых воскресных бражников находить почти сразу -- методом
чисто эмпирическим, но очень точным -- общий знаменатель
опьянения, которого всякий из них старательно придерживался
прежде чем опуститься, всем сразу, на следующий уровень. Сочное
дружелюбье матрон окрашивалось в мальчишеские тона, а застылые,
вовнутрь обращенные взгляды благодушно надрызгавшихся мужчин
отдавали святотатственной пародией на беременность. Хотя
кое-кто из гостей имел то или иное отношение к искусству, здесь
не бывало ни вдохновенных бесед, ни подпертых ладонями и увитых
венками голов, ни, разумеется, дев-флейтисток. Занимая удобный
наблюдательный пост где-нибудь на бледном ковре, на котором
она, в позе выбравшейся на отмель русалки, сидела с одним-двумя
мужчинами помоложе, Цинтия, с лицом, глянцевитым от пленки
лучистого пота, привставала на колени и, протянув руку с
блюдцем, полным ор
англицизмами темно обвинял покойных родителей Цинтии в чем-то,
приобретшем в моей записи вид "плагиатизма". Напористый призрак
снабдил нас непрошенными сведениями о том, что он, Джон Мур, и
брат его Билл были шахтерами в Колорадо и погибли в завале на
"Коронованной Красотке" в январе 1883-го года. Фредерик Майерс,
тертый калач, отбарабанил стишок (странно напомнивший
собственные творения Цинтии, сочиняемые ею по разным случаям),
в частности, в моих заметках содержится следующее:
Надувательство иль точно
Свет? -- Изъяна не лишен,
Он исправит нрав порочный
И развеет скорбный сон.
Наконец, с великим стуком и разнообразными потрясениями и
переплясами стола наше скромное общество посетил Лев Толстой и,
в ответ на просьбу удостоверить себя описаньем каких-либо
подробностей его земного жилища, пустился в сложное описание
чего-то, видимо, бывшего образцом русского деревянного
зодчества ("фигуры на досках -- мужик, лошадь, петух, мужик,
лошадь, петух"), -- все это было тяжело записать, трудновато
понять и невозможно проверить.
Я участвовал еще в двух или в трех заседаниях, и они
оказались даже глупее, должен однако признаться, что я
предпочитал доставляемое ими ребяческое развлечение и сидр,
который мы на них пили (Пончик и Пеньчик в рот не брали
спиртного), ужасным домашним приемам Цинтии.
Она устраивала их по соседству, в симпатичной квартире
Уилеров, -- выдумка, милая ее центробежной натуре, да к тому же
собственная ее гостиная всегда походила на замызганную старую
палитру. Следуя варварскому, негигиеничному, прелюбодейскому
обычаю, тихий, лысоватый Боб Уилер стаскивал еще тепленькие
снутри гостевые пальто в опрятное святилище спальни и кучей
валил их на супружескую кровать. Он же смешивал напитки,
разносимые молодым фотографом, пока Цинтия с миссис Уилер
готовили бутерброды.
Припозднившийся гость попадал в толпу громогласных людей,
бессмысленно скученных в синевато-дымном пространстве меж двух
зеркал, обожравшихся отражений. Поскольку Цинтия, как я
понимаю, желала оставаться самой молодой из присутствующих,
возраст женщин, приглашаемых ею, замужних и одиноких,
исчислялся в лучшем случае сомнительными сорока; некоторые из
них привозили из дому в темных такси нетронутые остатки
красоты, которые, впрочем, утрачивались по мере развития
вечеринки. Что меня всегда поражало, так это способность
заядлых воскресных бражников находить почти сразу -- методом
чисто эмпирическим, но очень точным -- общий знаменатель
опьянения, которого всякий из них старательно придерживался
прежде чем опуститься, всем сразу, на следующий уровень. Сочное
дружелюбье матрон окрашивалось в мальчишеские тона, а застылые,
вовнутрь обращенные взгляды благодушно надрызгавшихся мужчин
отдавали святотатственной пародией на беременность. Хотя
кое-кто из гостей имел то или иное отношение к искусству, здесь
не бывало ни вдохновенных бесед, ни подпертых ладонями и увитых
венками голов, ни, разумеется, дев-флейтисток. Занимая удобный
наблюдательный пост где-нибудь на бледном ковре, на котором
она, в позе выбравшейся на отмель русалки, сидела с одним-двумя
мужчинами помоложе, Цинтия, с лицом, глянцевитым от пленки
лучистого пота, привставала на колени и, протянув руку с
блюдцем, полным ор