й,
между тем, через всю длину стола, ревниво следил за судьбой
своего анекдота и только тогда перемигнул, когда кто-то наконец
удовлетворил любопытство несчастного.
-- Ваш удивительный афоризм, что жизнь есть врачебная
тайна, -- заговорил заведующий фонтанами, так брызгая мелкой
слюной, что около рта у него играла радуга, -- может быть
отлично применен к странному случаю, происшедшему на днях в
семье моего секретаря. Представьте себе...
-- Ну что, Цинциннатик, боязно? -- участливым полушепотом
спросил один из сверкающих слуг, наливая вино Цинциннату; он
поднял глаза; это был его шурин-остряк: -- боязно, поди? Вот
хлебни винца до венца...
-- Это что такое? -- холодно осадил болтуна м-сье Пьер, и
тот, горбатясь, проворно отступил -- и вот уже наклонялся со
своей бутылкой над плечом следующего гостя.
-- Господа! -- воскликнул хозяин, привстав и держа на
уровне крахмальной груди бокал с бледно-желтым, ледянистым
напитком. -- Предлагаю тост за...
-- Горько! -- крикнул кто-то, и другие подхватили.
-- ...На брудершафт, заклинаю... -- изменившимся голосом,
тихо, с лицом, искаженным мольбой, обратился м-сье Пьер к
Цинциннату, -- не откажите мне в этом, заклинаю, это всегда,
всегда так делается...
Цинциннат безучастно потрагивал свившиеся в косые трубочки
края мокрой белой розы, которую машинально вытянул из упавшей
вазы.
-- ...Я, наконец, вправе требовать, -- судорожно прошептал
м-сье Пьер -- и вдруг, с отрывистым, принужденным смехом, вылил
из своего бокала каплю вина Цинциннату на темя, а затем окропил
и себя.
-- Браво, браво! -- раздавались кругом крики, и сосед
поворачивался к соседу, выражая патетической мимикой изумление,
восхищение, и звякали, чокаясь, небьющиеся бокалы, и яблоки с
детскую голову ярко громоздились среди пыльно-синих гроздей
винограда на крутогрудом серебряном корабле, и стол поднимался,
как пологая алмазная гора, и в туманах плафонной живописи
путешествовала многорукая люстра, плачась, лучась, не находя
пристанища.
-- Я тронут, тронут, -- говорил м-сье Пьер, и к нему по
очереди подходили, поздравляли его. Иные при этом оступались,
кто-то пел. Отец городских пожарных был неприлично пьян; двое
слуг под шумок пытались утащить его, но он пожертвовал фалдами,
как ящерица хвостом, и остался. Почтенная попечительница,
багровея пятнами, безмолвно и напряженно откидываясь,
защищалась от начальника снабжения, который игриво нацеливался
в нее пальцем, похожим на морковь, как бы собираясь ее
проткнуть или пощекотать, и приговаривал: "Ти-ти-ти-ти!".
-- Перейдем, господа, на террасу, -- провозгласил хозяин,
и тогда Марфинькин брат и сын покойного доктора Синеокова
раздвинули, с треском деревянных колец, занавес: открылась, в
покачивающемся свете расписных фонарей, каменная площадка,
ограниченная в глубине кеглеобразными столбиками балюстрады,
между которыми густо чернелись двойные доли ночи.
Сытые, урчащие гости расположились в низких креслах.
Некоторые околачивались около колонн, другие у балюстрады. Тут
же стоял Цинциннат, вертя в пальцах мумию сигары, и рядом с
ним, к нему не поворачиваясь, но беспрестанно его касаясь то
спиной, то боком, м-сье Пьер говорил при одобрительных
возгласах слушателей:
-- Фотография и рыбная ловля -- вот главные мои увлечения.
Как это в
между тем, через всю длину стола, ревниво следил за судьбой
своего анекдота и только тогда перемигнул, когда кто-то наконец
удовлетворил любопытство несчастного.
-- Ваш удивительный афоризм, что жизнь есть врачебная
тайна, -- заговорил заведующий фонтанами, так брызгая мелкой
слюной, что около рта у него играла радуга, -- может быть
отлично применен к странному случаю, происшедшему на днях в
семье моего секретаря. Представьте себе...
-- Ну что, Цинциннатик, боязно? -- участливым полушепотом
спросил один из сверкающих слуг, наливая вино Цинциннату; он
поднял глаза; это был его шурин-остряк: -- боязно, поди? Вот
хлебни винца до венца...
-- Это что такое? -- холодно осадил болтуна м-сье Пьер, и
тот, горбатясь, проворно отступил -- и вот уже наклонялся со
своей бутылкой над плечом следующего гостя.
-- Господа! -- воскликнул хозяин, привстав и держа на
уровне крахмальной груди бокал с бледно-желтым, ледянистым
напитком. -- Предлагаю тост за...
-- Горько! -- крикнул кто-то, и другие подхватили.
-- ...На брудершафт, заклинаю... -- изменившимся голосом,
тихо, с лицом, искаженным мольбой, обратился м-сье Пьер к
Цинциннату, -- не откажите мне в этом, заклинаю, это всегда,
всегда так делается...
Цинциннат безучастно потрагивал свившиеся в косые трубочки
края мокрой белой розы, которую машинально вытянул из упавшей
вазы.
-- ...Я, наконец, вправе требовать, -- судорожно прошептал
м-сье Пьер -- и вдруг, с отрывистым, принужденным смехом, вылил
из своего бокала каплю вина Цинциннату на темя, а затем окропил
и себя.
-- Браво, браво! -- раздавались кругом крики, и сосед
поворачивался к соседу, выражая патетической мимикой изумление,
восхищение, и звякали, чокаясь, небьющиеся бокалы, и яблоки с
детскую голову ярко громоздились среди пыльно-синих гроздей
винограда на крутогрудом серебряном корабле, и стол поднимался,
как пологая алмазная гора, и в туманах плафонной живописи
путешествовала многорукая люстра, плачась, лучась, не находя
пристанища.
-- Я тронут, тронут, -- говорил м-сье Пьер, и к нему по
очереди подходили, поздравляли его. Иные при этом оступались,
кто-то пел. Отец городских пожарных был неприлично пьян; двое
слуг под шумок пытались утащить его, но он пожертвовал фалдами,
как ящерица хвостом, и остался. Почтенная попечительница,
багровея пятнами, безмолвно и напряженно откидываясь,
защищалась от начальника снабжения, который игриво нацеливался
в нее пальцем, похожим на морковь, как бы собираясь ее
проткнуть или пощекотать, и приговаривал: "Ти-ти-ти-ти!".
-- Перейдем, господа, на террасу, -- провозгласил хозяин,
и тогда Марфинькин брат и сын покойного доктора Синеокова
раздвинули, с треском деревянных колец, занавес: открылась, в
покачивающемся свете расписных фонарей, каменная площадка,
ограниченная в глубине кеглеобразными столбиками балюстрады,
между которыми густо чернелись двойные доли ночи.
Сытые, урчащие гости расположились в низких креслах.
Некоторые околачивались около колонн, другие у балюстрады. Тут
же стоял Цинциннат, вертя в пальцах мумию сигары, и рядом с
ним, к нему не поворачиваясь, но беспрестанно его касаясь то
спиной, то боком, м-сье Пьер говорил при одобрительных
возгласах слушателей:
-- Фотография и рыбная ловля -- вот главные мои увлечения.
Как это в