частью опирая его о стол -- и съезжая то с
одной точки, то с другой, -- адвокат извлек большой блокнот,
запер или, вернее, застегнул слишком податливый и потому не
сразу попадающий на зуб портфель; положил его было на стол, но
передумал и, взяв его за шиворот, отпустил на пол, прислонив
его в сидячем положении пьяного к ножке своего кресла; быстро
вынул -- точно из петлицы -- эмалированный карандаш, наотмашь
открыл на столе блокнот и, ни на что и ни на кого не обращая
внимания, начал ровно исписывать отрывные страницы; но именно
это невнимание ко всему окружающему сугубо подчеркивало связь
между бегом карандаша и тем заседанием, на которое тут
собрались.
Родриг Иванович сидел в кресле, слегка откинувшись, --
нажимом плотной спины заставляя трещать кресло и опустив одну
лиловатую лапу на подлокотник, а другую заложив за борт
сюртука; время от времени он производил такое движение
отвислыми щеками и напудренным, как рахат-лукум, подбородком,
словно высвобождал их из какой-то вязкой, засасывающей среды.
М-сье Пьер, сидевший посередине, налил себе воды из
графина, затем бережно-бережно положил на стол кисти рук со
сплетенными пальцами (игра фальшивого аквамарина на мизинце) и,
опустив длинные ресницы, секунд десять благоговейно обдумывал,
как начнет свою речь.
-- Милостивые государи, -- не поднимая глаз, тонким
голосом сказал наконец м-сье Пьер, -- прежде всего и раньше
всего позвольте мне обрисовать двумя-тремя удачными штрихами
то, что мною уже выполнено.
-- Просим, -- пробасил директор, сурово скрипнув креслом.
-- Вам, конечно, известны, господа, причины той забавной
мистификации, которая требуется традицией нашего искусства. В
самом деле. Каково было бы, если бы я, с бухты-барахты
открывшись, предложил бы Цинциннату Ц. свою дружбу? Ведь это
значило бы, господа, заведомо его оттолкнуть, испугать,
восстановить против себя -- совершить, словом, роковую ошибку.
Докладчик отпил из стакана и осторожно отставил его.
-- Не стану говорить о том, -- продолжал он, взмахнув
ресницами, -- как драгоценна для успеха общего дела атмосфера
теплой товарищеской близости, которая постепенно, с помощью
терпения и ласки, создается между приговоренным и исполнителем
приговора. Трудно, или даже невозможно, без содрогания
вспомнить варварство давно минувших времен, когда эти двое,
друг друга не зная вовсе, чужие друг другу, но связанные
неумолимым законом, встречались лицом к лицу только в последний
миг перед самим таинством. Все это изменилось, точно так же,
как изменилось с течением веков древнее, дикое заключение
браков, похожее скорее на заклание, -- когда покорная
девственница швырялась родителями в шатер к незнакомцу.
(Цинциннат нашел у себя в кармане серебряную бумажку от
шоколада и стал ее мять.)
-- И вот, господа, для того, чтобы наладить самые
дружеские отношения с приговоренным, я поселился в такой же
мрачной камере, как он, во образе такого же, чтобы не сказать
более, узника. Мой невинный обман не мог не удаться, и поэтому
странно было бы мне чувствовать какие-либо угрызения; но я не
хочу ни малейшей капли горечи на дне нашей дружбы. Несмотря на
присутствие очевидцев и на сознание своей конкретной правоты, я
у вас (он протянул Цинциннату руку) прошу прощения.
-- Да,
одной точки, то с другой, -- адвокат извлек большой блокнот,
запер или, вернее, застегнул слишком податливый и потому не
сразу попадающий на зуб портфель; положил его было на стол, но
передумал и, взяв его за шиворот, отпустил на пол, прислонив
его в сидячем положении пьяного к ножке своего кресла; быстро
вынул -- точно из петлицы -- эмалированный карандаш, наотмашь
открыл на столе блокнот и, ни на что и ни на кого не обращая
внимания, начал ровно исписывать отрывные страницы; но именно
это невнимание ко всему окружающему сугубо подчеркивало связь
между бегом карандаша и тем заседанием, на которое тут
собрались.
Родриг Иванович сидел в кресле, слегка откинувшись, --
нажимом плотной спины заставляя трещать кресло и опустив одну
лиловатую лапу на подлокотник, а другую заложив за борт
сюртука; время от времени он производил такое движение
отвислыми щеками и напудренным, как рахат-лукум, подбородком,
словно высвобождал их из какой-то вязкой, засасывающей среды.
М-сье Пьер, сидевший посередине, налил себе воды из
графина, затем бережно-бережно положил на стол кисти рук со
сплетенными пальцами (игра фальшивого аквамарина на мизинце) и,
опустив длинные ресницы, секунд десять благоговейно обдумывал,
как начнет свою речь.
-- Милостивые государи, -- не поднимая глаз, тонким
голосом сказал наконец м-сье Пьер, -- прежде всего и раньше
всего позвольте мне обрисовать двумя-тремя удачными штрихами
то, что мною уже выполнено.
-- Просим, -- пробасил директор, сурово скрипнув креслом.
-- Вам, конечно, известны, господа, причины той забавной
мистификации, которая требуется традицией нашего искусства. В
самом деле. Каково было бы, если бы я, с бухты-барахты
открывшись, предложил бы Цинциннату Ц. свою дружбу? Ведь это
значило бы, господа, заведомо его оттолкнуть, испугать,
восстановить против себя -- совершить, словом, роковую ошибку.
Докладчик отпил из стакана и осторожно отставил его.
-- Не стану говорить о том, -- продолжал он, взмахнув
ресницами, -- как драгоценна для успеха общего дела атмосфера
теплой товарищеской близости, которая постепенно, с помощью
терпения и ласки, создается между приговоренным и исполнителем
приговора. Трудно, или даже невозможно, без содрогания
вспомнить варварство давно минувших времен, когда эти двое,
друг друга не зная вовсе, чужие друг другу, но связанные
неумолимым законом, встречались лицом к лицу только в последний
миг перед самим таинством. Все это изменилось, точно так же,
как изменилось с течением веков древнее, дикое заключение
браков, похожее скорее на заклание, -- когда покорная
девственница швырялась родителями в шатер к незнакомцу.
(Цинциннат нашел у себя в кармане серебряную бумажку от
шоколада и стал ее мять.)
-- И вот, господа, для того, чтобы наладить самые
дружеские отношения с приговоренным, я поселился в такой же
мрачной камере, как он, во образе такого же, чтобы не сказать
более, узника. Мой невинный обман не мог не удаться, и поэтому
странно было бы мне чувствовать какие-либо угрызения; но я не
хочу ни малейшей капли горечи на дне нашей дружбы. Несмотря на
присутствие очевидцев и на сознание своей конкретной правоты, я
у вас (он протянул Цинциннату руку) прошу прощения.
-- Да,