редавала бублики м-сье
Пьеру, который нарядился в косоворотку с петушками; около
самовара лежали в корзинке клубки цветной шерсти и блестели
стеклянные спицы. Востроносая старушка в наколке и черное
мантильке хохлилась в конце стола.
Увидев Цинцинната, директор разинул рот, и что-то с угла
потекло.
-- Фуй, озорница! -- с легким немецким акцентом
проговорила директорша.
М-сье Пьер, помешивая чай, застенчиво опустил глаза.
-- В самом деле, что за шалости? -- сквозь дынный сок
произнес Родриг Иванович. -- Не говоря о том, что это против
всяких правил!
-- Оставьте, -- сказал м-сье Пьер, не поднимая глаз. --
Ведь они оба дети.
-- Каникулам конец, вот и хочется ей пошалить, -- быстро
проговорила директорша.
Эммочка, нарочито стуча стулом, егозя и облизываясь, села
за стол и, навсегда забыв Цинцинната, принялась посыпать
сахаром, сразу оранжевевшим, лохматый ломоть дыни, в который
затем вертляво впилась, держа его за концы, доходившие до ушей,
и локтем задевая соседа. Сосед продолжал хлебать свой чай,
придерживая между вторым и третьим пальцем торчавшую ложечку,
но незаметно опустил левую руку под стол.
-- Ай! -- щекотливо дернулась Эммочка, не отрываясь,
впрочем, от дыни.
-- Садитесь-ка покамест там, -- сказал директор, фруктовым
ножом указывая Цинциннат зеленое, с антимакассаром, кресло,
стоявшее особняком в штофном полусумраке около складок портьер.
-- Когда мы кончим, я вас отведу восвояси. Да садитесь, говорят
вам. Что с вами? Что с ним? Вот непонятливый!
М-сье Пьер наклонился к Родригу Ивановичу и, слегка
покраснев, что-то ему сообщил.
У того так и громыхнуло в гортани:
-- Ну, поздравляю вас, поздравляю, -- сказал он, с трудом
сдерживая порывы голоса. -- Радостно!.. Давно пора было... Мы
все... -- он взглянул на Цинцинната и уже собрался
торжественно.
-- Нет, еще рано, друг мой, не смущайте меня, -- прошептал
м-сье Пьер, тронув его за рукав.
-- Во всяком случае, вы не откажетесь от второго
стаканчика чаю, -- игриво произнес Родриг Иванович, а потом,
подумав и почавкав, обратился к Цинциннату:
-- Эй вы, там. Можете пока посмотреть альбом. Дитя, дай
ему альбом. Это к ее (жест ножом) возвращению в школу наш
дорогой гость сделал ей... сделал ей... Виноват, Петр Петрович,
я забыл, как вы это назвали?
-- Фотогороскоп, -- скромно ответил м-сье Пьер.
-- Лимончик оставить? -- спросила директорша.
Висячая керосиновая лампа, оставляя в темноте глубину
столовой (где только вспыхивал, откалывая крупные секунды, блик
маятника), проливала на уютную сервировку стола семейственный
свет, переходивший в звон чайного чина.
XVI
Спокойствие. Паук высосал маленькую, в белом пушку,
бабочку и трех комнатных мух, -- но еще не совсем насытился и
посматривал на дверь. Спокойствие. Цинциннат был весь в
ссадинах и синяках. Спокойствие, ничего не случилось. Накануне
вечером, когда его отвели обратно в камеру, двое служителей
кончали замазывать место, где давеча зияла дыра. Теперь оно
было отмечено всего лишь наворотами краски покруглее да погуще,
-- и делалось душно при одном взгляде на снова ослепшую,
оглохшую и уплотнившуюся стену.
Другим останком вчерашнего дня был крокодиловый, с
массивной темно-серебряной монограммой, альбом, который
Пьеру, который нарядился в косоворотку с петушками; около
самовара лежали в корзинке клубки цветной шерсти и блестели
стеклянные спицы. Востроносая старушка в наколке и черное
мантильке хохлилась в конце стола.
Увидев Цинцинната, директор разинул рот, и что-то с угла
потекло.
-- Фуй, озорница! -- с легким немецким акцентом
проговорила директорша.
М-сье Пьер, помешивая чай, застенчиво опустил глаза.
-- В самом деле, что за шалости? -- сквозь дынный сок
произнес Родриг Иванович. -- Не говоря о том, что это против
всяких правил!
-- Оставьте, -- сказал м-сье Пьер, не поднимая глаз. --
Ведь они оба дети.
-- Каникулам конец, вот и хочется ей пошалить, -- быстро
проговорила директорша.
Эммочка, нарочито стуча стулом, егозя и облизываясь, села
за стол и, навсегда забыв Цинцинната, принялась посыпать
сахаром, сразу оранжевевшим, лохматый ломоть дыни, в который
затем вертляво впилась, держа его за концы, доходившие до ушей,
и локтем задевая соседа. Сосед продолжал хлебать свой чай,
придерживая между вторым и третьим пальцем торчавшую ложечку,
но незаметно опустил левую руку под стол.
-- Ай! -- щекотливо дернулась Эммочка, не отрываясь,
впрочем, от дыни.
-- Садитесь-ка покамест там, -- сказал директор, фруктовым
ножом указывая Цинциннат зеленое, с антимакассаром, кресло,
стоявшее особняком в штофном полусумраке около складок портьер.
-- Когда мы кончим, я вас отведу восвояси. Да садитесь, говорят
вам. Что с вами? Что с ним? Вот непонятливый!
М-сье Пьер наклонился к Родригу Ивановичу и, слегка
покраснев, что-то ему сообщил.
У того так и громыхнуло в гортани:
-- Ну, поздравляю вас, поздравляю, -- сказал он, с трудом
сдерживая порывы голоса. -- Радостно!.. Давно пора было... Мы
все... -- он взглянул на Цинцинната и уже собрался
торжественно.
-- Нет, еще рано, друг мой, не смущайте меня, -- прошептал
м-сье Пьер, тронув его за рукав.
-- Во всяком случае, вы не откажетесь от второго
стаканчика чаю, -- игриво произнес Родриг Иванович, а потом,
подумав и почавкав, обратился к Цинциннату:
-- Эй вы, там. Можете пока посмотреть альбом. Дитя, дай
ему альбом. Это к ее (жест ножом) возвращению в школу наш
дорогой гость сделал ей... сделал ей... Виноват, Петр Петрович,
я забыл, как вы это назвали?
-- Фотогороскоп, -- скромно ответил м-сье Пьер.
-- Лимончик оставить? -- спросила директорша.
Висячая керосиновая лампа, оставляя в темноте глубину
столовой (где только вспыхивал, откалывая крупные секунды, блик
маятника), проливала на уютную сервировку стола семейственный
свет, переходивший в звон чайного чина.
XVI
Спокойствие. Паук высосал маленькую, в белом пушку,
бабочку и трех комнатных мух, -- но еще не совсем насытился и
посматривал на дверь. Спокойствие. Цинциннат был весь в
ссадинах и синяках. Спокойствие, ничего не случилось. Накануне
вечером, когда его отвели обратно в камеру, двое служителей
кончали замазывать место, где давеча зияла дыра. Теперь оно
было отмечено всего лишь наворотами краски покруглее да погуще,
-- и делалось душно при одном взгляде на снова ослепшую,
оглохшую и уплотнившуюся стену.
Другим останком вчерашнего дня был крокодиловый, с
массивной темно-серебряной монограммой, альбом, который