плавности; маслом смазанный металл занимался
бесшумной акробатикой; ладные линии пиджачных одежд диктовались
неслыханной гибкостью мускулистых тел; текучее стекло огромных
окон округло загибалось на углах домов; ласточкой вольно летела
дева в трико -- так высоко над блестящим бассейном, что он
казался не больше блюдца; в прыжке без шеста атлет навзничь
лежал в воздухе, достигнув уже такой крайности напряжения, что
если бы не флажные складки на трусах с лампасами, оно походило
бы на ленивый покой; и без конца лилась, скользила вода; грация
спадающей воды, ослепительные подробности ванных комнат,
атласистая зыбь океана с двукрылой тенью на ней. Все было
глянцевито, переливчато, все страстно тяготело к некоему
совершенству, которое определялось одним отсутствием трения.
Упиваясь всеми соблазнами круга, жизнь довертелась до такого
головокружения, что земля ушла из-под ног, и, поскользнувшись,
упав, ослабев от тошноты и томности... сказать ли?.. очутившись
как бы в другом измерении --. Да, вещество постарело, устало,
мало что уцелело от легендарных времен -- две-три машины,
два-три фонтана, -- и никому не было жаль прошлого, да и самое
понятие "прошлого" сделалось другим.
"А может быть, -- подумал Цинциннат, -- я неверно толкую
эти картинки. Эпохе придаю свойства ее фотографии. Это
богатство теней, и потоки света, и лоск загорелого плеча, и
редкостное отражение, и плавные переходы из одной стихии в
другую -- все это, быть может, относится только к снимку, к
особой светописи, к особым формам этого искусства, и мир на
самом деле вовсе не был столь изгибист, влажен и скор, -- точно
так же, как наши нехитрые аппараты по-своему запечатлевают наш
сегодняшний, наскоро сколоченный и покрашенный мир".
"А может быть (быстро начал писать Цинциннат на клетчатом
листе), я неверно толкую... Эпохе придаю... Это богатство...
Потоки... Плавные переходы... И мир был вовсе... Точно так же,
как наши... Но разве могут домыслы эти помочь моей тоске? Ах,
моя тоска, -- что мне делать с тобой, с собой? Как смеют
держать от меня в тайне... Я, который должен пройти через
сверхмучительное испытание, я, который для сохранения
достоинства хотя бы наружного (дальше безмолвной бледности все
равно не пойду, -- все равно не герой...), должен во время
этого испытания владеть всеми своими способностями, я, я...
медленно слабею... неизвестность ужасна, -- ну, скажите мне
наконец... Так нет, замирай каждое утро... Между тем, знай я,
сколько осталось времени, я бы кое-что... Небольшой труд...
запись проверенных мыслей... Кто-нибудь когда-нибудь прочтет и
станет весь как первое утро в незнакомой стране. То есть я хочу
сказать, что я бы его заставил вдруг залиться слезами счастья,
растаяли бы глаза, -- и, когда он пройдет через это, мир будет
чище, омыт, освежен. Но как мне приступить к писанию, когда не
знаю, успею ли, а в том-то и мучение, что говоришь себе: вот
вчера успел бы, -- и опять думаешь: вот и вчера бы... И вместо
нужной, ясной и точной работы, вместо мерного подготовления
души к минуте утреннего вставания, когда... ведро палача, когда
подадут тебе, душа, умыться... так, вместо этого, невольно
предаешься банальной, безумной мечте о бегстве, -- увы, о
бегстве... Когда она примчалась сегодня, топая и хохоча, -- то
есть я хочу сказать... Нет, надобно все-
бесшумной акробатикой; ладные линии пиджачных одежд диктовались
неслыханной гибкостью мускулистых тел; текучее стекло огромных
окон округло загибалось на углах домов; ласточкой вольно летела
дева в трико -- так высоко над блестящим бассейном, что он
казался не больше блюдца; в прыжке без шеста атлет навзничь
лежал в воздухе, достигнув уже такой крайности напряжения, что
если бы не флажные складки на трусах с лампасами, оно походило
бы на ленивый покой; и без конца лилась, скользила вода; грация
спадающей воды, ослепительные подробности ванных комнат,
атласистая зыбь океана с двукрылой тенью на ней. Все было
глянцевито, переливчато, все страстно тяготело к некоему
совершенству, которое определялось одним отсутствием трения.
Упиваясь всеми соблазнами круга, жизнь довертелась до такого
головокружения, что земля ушла из-под ног, и, поскользнувшись,
упав, ослабев от тошноты и томности... сказать ли?.. очутившись
как бы в другом измерении --. Да, вещество постарело, устало,
мало что уцелело от легендарных времен -- две-три машины,
два-три фонтана, -- и никому не было жаль прошлого, да и самое
понятие "прошлого" сделалось другим.
"А может быть, -- подумал Цинциннат, -- я неверно толкую
эти картинки. Эпохе придаю свойства ее фотографии. Это
богатство теней, и потоки света, и лоск загорелого плеча, и
редкостное отражение, и плавные переходы из одной стихии в
другую -- все это, быть может, относится только к снимку, к
особой светописи, к особым формам этого искусства, и мир на
самом деле вовсе не был столь изгибист, влажен и скор, -- точно
так же, как наши нехитрые аппараты по-своему запечатлевают наш
сегодняшний, наскоро сколоченный и покрашенный мир".
"А может быть (быстро начал писать Цинциннат на клетчатом
листе), я неверно толкую... Эпохе придаю... Это богатство...
Потоки... Плавные переходы... И мир был вовсе... Точно так же,
как наши... Но разве могут домыслы эти помочь моей тоске? Ах,
моя тоска, -- что мне делать с тобой, с собой? Как смеют
держать от меня в тайне... Я, который должен пройти через
сверхмучительное испытание, я, который для сохранения
достоинства хотя бы наружного (дальше безмолвной бледности все
равно не пойду, -- все равно не герой...), должен во время
этого испытания владеть всеми своими способностями, я, я...
медленно слабею... неизвестность ужасна, -- ну, скажите мне
наконец... Так нет, замирай каждое утро... Между тем, знай я,
сколько осталось времени, я бы кое-что... Небольшой труд...
запись проверенных мыслей... Кто-нибудь когда-нибудь прочтет и
станет весь как первое утро в незнакомой стране. То есть я хочу
сказать, что я бы его заставил вдруг залиться слезами счастья,
растаяли бы глаза, -- и, когда он пройдет через это, мир будет
чище, омыт, освежен. Но как мне приступить к писанию, когда не
знаю, успею ли, а в том-то и мучение, что говоришь себе: вот
вчера успел бы, -- и опять думаешь: вот и вчера бы... И вместо
нужной, ясной и точной работы, вместо мерного подготовления
души к минуте утреннего вставания, когда... ведро палача, когда
подадут тебе, душа, умыться... так, вместо этого, невольно
предаешься банальной, безумной мечте о бегстве, -- увы, о
бегстве... Когда она примчалась сегодня, топая и хохоча, -- то
есть я хочу сказать... Нет, надобно все-