довольно сердитый.
-- Брысь, барышня! Мне же за это достанется.
Она визгливо захохотала, увильнула от его ракообразной
руки и бросилась к открытой двери. Там, на пороге, остановилась
вдруг с очаровательной танцевальной точностью, -- и, не то
посылая воздушный поцелуй, не то заключая союз молчания,
взглянула через плечо на Цинцинната; после чего -- с той же
ритмической внезапностью -- сорвалась и убежала большими
высокими, упругими шагами, уже подготовлявшими полет.
Родион, бурча, бренча, тяжело за нею последовал.
-- Постойте! -- крикнул Цинциннат. -- Я кончил все книги.
Принесите мне опять каталог.
-- Книги... -- сердито усмехнулся Родион и с подчеркнутой
звучностью запер за собой дверь.
Какая тоска. Цинциннат, какая тоска! Какая каменная тоска,
Цинциннат, -- и безжалостный бой часов, и жирный паук, и желтые
стены, и шершавость черного шерстяного одеяла. Пенка на
шоколаде. Взять в самом центре двумя пальцами и сдернуть
целиком с поверхности -- уже не плоский покров, а сморщенную
коричневую юбочку. Он едва тепл под ней, -- сладковатый,
стоячий. Три гренка в черепаховых подпалинах. Кружок масла с
тисненым вензелем директора. Какая тоска, Цинциннат, сколько
крошек в постели.
Погоревав, поохав, похрустев всеми суставами, он встал с
койки, надел ненавистный халат, пошел бродить. Снова перебрал
все надписи на стенах с надеждой открыть где-нибудь новую. Как
вороненок на пне, долго стоял на стуле, неподвижно глядя вверх
на нищенский паек неба. Опять ходил. Опять читал уже выученные
наизусть восемь правил для заключенных:
1. Безусловно воспрещается покидать здание тюрьмы.
2. Кротость узника есть украшение темницы.
3. Убедительно просят соблюдать тишину между часом и тремя
ежедневно.
4. Воспрещается приводить женщин.
5. Петь, плясать и шутить со стражниками дозволяется
только по общему соглашению и в известные дни.
6. Желательно, чтобы заключенный не видел вовсе, а в
противном случае тотчас сам пресекал, ночные сны, могущие быть
по содержимому своему несовместимыми с положением и званием
узника, каковы: роскошные пейзажи, прогулки со знакомыми,
семейные обеды, а также половое общение с особами, в виде
реальном и состоянии бодрствования не подпускающими данного
лица, которое посему будет рассматриваться законом, как
насильник.
7. Пользуясь гостеприимством темницы, узник, в свою
очередь, не должен уклоняться от участия в уборке и других
работах тюремного персонала постольку, поскольку таковое
участие будет предложено ему.
8. Дирекция ни в коем случае не отвечает за пропажу вещей,
равно как и самого заключенного.
Тоска, тоска, Цинциннат. Опять шагай, Цинциннат, задевая
халатом то стены, то стул. Тоска! На столе наваленные книги
прочитаны все. И хотя он знал, что прочитаны все, Цинциннат
поискал, пошарил, заглянул в толстый том... перебрал, не
садясь, уже виденные страницы.
Это был том журнала, выходившего некогда, -- в едва
вообразимом веке. Тюремная библиотека, считавшаяся по
количеству и редкости книг второй в городе, содержала несколько
таких диковин. То был далекий мир, где самые простые предметы
сверкали молодостью и врожденной наглостью, обусловленной тем
преклонением, которым окружался труд, шедший на их выделку. То
были годы всеобщей
-- Брысь, барышня! Мне же за это достанется.
Она визгливо захохотала, увильнула от его ракообразной
руки и бросилась к открытой двери. Там, на пороге, остановилась
вдруг с очаровательной танцевальной точностью, -- и, не то
посылая воздушный поцелуй, не то заключая союз молчания,
взглянула через плечо на Цинцинната; после чего -- с той же
ритмической внезапностью -- сорвалась и убежала большими
высокими, упругими шагами, уже подготовлявшими полет.
Родион, бурча, бренча, тяжело за нею последовал.
-- Постойте! -- крикнул Цинциннат. -- Я кончил все книги.
Принесите мне опять каталог.
-- Книги... -- сердито усмехнулся Родион и с подчеркнутой
звучностью запер за собой дверь.
Какая тоска. Цинциннат, какая тоска! Какая каменная тоска,
Цинциннат, -- и безжалостный бой часов, и жирный паук, и желтые
стены, и шершавость черного шерстяного одеяла. Пенка на
шоколаде. Взять в самом центре двумя пальцами и сдернуть
целиком с поверхности -- уже не плоский покров, а сморщенную
коричневую юбочку. Он едва тепл под ней, -- сладковатый,
стоячий. Три гренка в черепаховых подпалинах. Кружок масла с
тисненым вензелем директора. Какая тоска, Цинциннат, сколько
крошек в постели.
Погоревав, поохав, похрустев всеми суставами, он встал с
койки, надел ненавистный халат, пошел бродить. Снова перебрал
все надписи на стенах с надеждой открыть где-нибудь новую. Как
вороненок на пне, долго стоял на стуле, неподвижно глядя вверх
на нищенский паек неба. Опять ходил. Опять читал уже выученные
наизусть восемь правил для заключенных:
1. Безусловно воспрещается покидать здание тюрьмы.
2. Кротость узника есть украшение темницы.
3. Убедительно просят соблюдать тишину между часом и тремя
ежедневно.
4. Воспрещается приводить женщин.
5. Петь, плясать и шутить со стражниками дозволяется
только по общему соглашению и в известные дни.
6. Желательно, чтобы заключенный не видел вовсе, а в
противном случае тотчас сам пресекал, ночные сны, могущие быть
по содержимому своему несовместимыми с положением и званием
узника, каковы: роскошные пейзажи, прогулки со знакомыми,
семейные обеды, а также половое общение с особами, в виде
реальном и состоянии бодрствования не подпускающими данного
лица, которое посему будет рассматриваться законом, как
насильник.
7. Пользуясь гостеприимством темницы, узник, в свою
очередь, не должен уклоняться от участия в уборке и других
работах тюремного персонала постольку, поскольку таковое
участие будет предложено ему.
8. Дирекция ни в коем случае не отвечает за пропажу вещей,
равно как и самого заключенного.
Тоска, тоска, Цинциннат. Опять шагай, Цинциннат, задевая
халатом то стены, то стул. Тоска! На столе наваленные книги
прочитаны все. И хотя он знал, что прочитаны все, Цинциннат
поискал, пошарил, заглянул в толстый том... перебрал, не
садясь, уже виденные страницы.
Это был том журнала, выходившего некогда, -- в едва
вообразимом веке. Тюремная библиотека, считавшаяся по
количеству и редкости книг второй в городе, содержала несколько
таких диковин. То был далекий мир, где самые простые предметы
сверкали молодостью и врожденной наглостью, обусловленной тем
преклонением, которым окружался труд, шедший на их выделку. То
были годы всеобщей