кабинетной негой,
продолжением ученых работ, словом, всем, чем вправе дорожить
философ; отметим, что здоровье у него было неважное;
подчеркнем, что, прежде чем разобраться в самом деле, ему
пришлось посвятить три ночи изучению специальных трудов по
вопросам, мало знакомым аскету; и добавим, что незадолго до
принятия решения он как раз обручился со стареющей девушкой,
после пяти лет немой любви, в течение которых ее давний жених
боролся с чахоткой в далекой Швейцарии,-- покуда не угас, тем
самым освободив ее от договора с состраданием.
Дело началось с жалобы этой поистине героической особы на
доктора Онзе, будто бы завлекшего ее на свою тайную квартиру,
"притон роскоши и разврата". Такая же точно жалоба (с
единственной разницей, что квартира, под рукой снятая и
обставленная заговорщиками, была не той, которая когда-то
нанималась принцем для особых забав, а помещалась в доме
напротив, чем сразу устанавливался признак полной зеркальности,
отметившей весь процесс) была лет пятнадцать тому назад подана
одной нерасторопной девицей, случайно не знавшей, что гуляка,
посягнувший на ее честь, есть наследник престола, т. е. лицо,
ни при каких обстоятельствах не могущее быть привлеченным к
судебной ответственности. Далее, многочисленные свидетели (иные
из которых были навербованы из бескорыстных приверженцев, а
иные из платных агентов: первых не совсем хватило) дали свои
показания, весьма талантливо составленные комиссией экспертов,
среди которых был известный историк, два крупных литератора и
опытные юристы. В этих показаниях деяния наследника развивались
постепенно, с соблюдением истинного порядка времени, лишь
несколько сокращенного против того, которое понадобилось
принцу, чтобы так раздражить общество. Любовь вповалку,
ура-уранизм, умыкание подростков и многие другие утехи подробно
излагались в виде вопросов, обращенных к подсудимому,
отвечавшему значительно более кратко. Изучив все дело с
прилежностью и методичностью, присущими его уму, доктор Онзе,
вовсе не думавший о театральном искусстве (в театр вообще не
ходил), собственным ученым путем бессознательно дошел до
прекрасного воплощения того типа преступника, длительное
запирательство которого (рассчитанное в данном случае на то,
чтобы хорошенько дать обвинению развиться) питается
противоречиями и поддерживается растерянным упрямством.
Все шло так, как было задумано; увы! вскоре выяснилось,
что крамола сама не знала, на что именно надеялась. На
раскрытие глаз народных? Но народ и так отлично знал
номинальную цену принца. На переход морального возмущения в
возмущение гражданское? Но ничто не указывало путей к такому
воплощению. Или, может быть, вся затея должна была быть лишь
одним звеном в целой цепи все более действенных обличений? Но
тогда смелость и резкость маневра, придававшие ему неповторимый
характер исключительности, тем самым обрывали на первом же
звене цепь, требовавшую прежде всего постепенности ковки.
Как бы то ни было, но печатание всех подробностей процесса
только содействовало обогащению газет: их тираж так разросся,
что в этой живительной тени иным находчивым лицам (например,
Сиену) удалось наладить издание новых органов, преследующих те
или иные цели, но сбыт которых был заранее обеспе
продолжением ученых работ, словом, всем, чем вправе дорожить
философ; отметим, что здоровье у него было неважное;
подчеркнем, что, прежде чем разобраться в самом деле, ему
пришлось посвятить три ночи изучению специальных трудов по
вопросам, мало знакомым аскету; и добавим, что незадолго до
принятия решения он как раз обручился со стареющей девушкой,
после пяти лет немой любви, в течение которых ее давний жених
боролся с чахоткой в далекой Швейцарии,-- покуда не угас, тем
самым освободив ее от договора с состраданием.
Дело началось с жалобы этой поистине героической особы на
доктора Онзе, будто бы завлекшего ее на свою тайную квартиру,
"притон роскоши и разврата". Такая же точно жалоба (с
единственной разницей, что квартира, под рукой снятая и
обставленная заговорщиками, была не той, которая когда-то
нанималась принцем для особых забав, а помещалась в доме
напротив, чем сразу устанавливался признак полной зеркальности,
отметившей весь процесс) была лет пятнадцать тому назад подана
одной нерасторопной девицей, случайно не знавшей, что гуляка,
посягнувший на ее честь, есть наследник престола, т. е. лицо,
ни при каких обстоятельствах не могущее быть привлеченным к
судебной ответственности. Далее, многочисленные свидетели (иные
из которых были навербованы из бескорыстных приверженцев, а
иные из платных агентов: первых не совсем хватило) дали свои
показания, весьма талантливо составленные комиссией экспертов,
среди которых был известный историк, два крупных литератора и
опытные юристы. В этих показаниях деяния наследника развивались
постепенно, с соблюдением истинного порядка времени, лишь
несколько сокращенного против того, которое понадобилось
принцу, чтобы так раздражить общество. Любовь вповалку,
ура-уранизм, умыкание подростков и многие другие утехи подробно
излагались в виде вопросов, обращенных к подсудимому,
отвечавшему значительно более кратко. Изучив все дело с
прилежностью и методичностью, присущими его уму, доктор Онзе,
вовсе не думавший о театральном искусстве (в театр вообще не
ходил), собственным ученым путем бессознательно дошел до
прекрасного воплощения того типа преступника, длительное
запирательство которого (рассчитанное в данном случае на то,
чтобы хорошенько дать обвинению развиться) питается
противоречиями и поддерживается растерянным упрямством.
Все шло так, как было задумано; увы! вскоре выяснилось,
что крамола сама не знала, на что именно надеялась. На
раскрытие глаз народных? Но народ и так отлично знал
номинальную цену принца. На переход морального возмущения в
возмущение гражданское? Но ничто не указывало путей к такому
воплощению. Или, может быть, вся затея должна была быть лишь
одним звеном в целой цепи все более действенных обличений? Но
тогда смелость и резкость маневра, придававшие ему неповторимый
характер исключительности, тем самым обрывали на первом же
звене цепь, требовавшую прежде всего постепенности ковки.
Как бы то ни было, но печатание всех подробностей процесса
только содействовало обогащению газет: их тираж так разросся,
что в этой живительной тени иным находчивым лицам (например,
Сиену) удалось наладить издание новых органов, преследующих те
или иные цели, но сбыт которых был заранее обеспе