для вас одну из них и перехватил, то просто прервал бы
состязание, или добежала бы другая, не схваченная мной, в чем
не было бы никакого прока ввиду прекращения соперничества. Если
же вы спросите, какая из двух бежит скорее, то отвечу вам
вопросом же: что скорее бежит --сильное желание или сильная
боязнь? -- Думаю, что одинаково. -- То-то и оно. Ведь как же
получается в рассуждении человечинки,-- либо никак нельзя
выразит" то, что ожидает вас, т. е. нас, за смертью, и тогда
полное беспамятство исключается,-- ведь оно-то вполне доступно
нашему воображению,-- каждый из нас испытал полную тьму
крепкого сна; либо, наоборот,-- представить себе смерть можно,
и тогда, естественно, выбирает рассудок не вечную жизнь, т. е.
нечто само по себе неведомое, ни с чем земным несообразное, а
именно наиболее вероятное -- знакомую тьму. Ибо как же в самом
деле может человек, доверяющий своему рассудку, допустить, что,
скажем, некто мертвецки пьяный, умерший в крепком сне от
случайной внешней причины, то есть случайно лишившийся того,
чем, в сущности, он уже не обладал, как же это он приобретает
способность снова мыслить и чувствовать благодаря лишь
продлению, утверждению и усовершенствованию его неудачного
состояния? Поэтому, если бы вы у меня спросили даже только одно
-- известно ли мне по-человечески то, что находится за смертью,
то есть попытались бы предотвратить обреченное на нелепость
состязание двух противоположных, но, в сущности, одинаковых
представлений, из моего отрицания вы бы логически должны были
вывести, что ваша жизнь небытием не может кончиться, а из моего
утверждения вывели бы заключение обратное. И в том и в другом
случае, как видите, вы бы остались точно в таком же положении,
как были всегда, ибо сухое нет доказало бы вам, что я не более
вас знаю о данном предмете, а влажное да предложило бы вам
принять существование международных небес, в котором ваш
рассудок не может не сомневаться.
-- Вы просто увиливаете от прямого ответа, но позвольте
мне все-таки заметить, что в разговоре о смерти вы не отвечаете
мне : холодно.
-- Вот вы опять,-- вздохнул Фальтер.-- Но я же вам только
что объяснил, что всякий вывод следует кривизне мышления. Он
по-земному правилен, покуда вы остаетесь в области земных
величин, но когда вы пытаетесь забраться дальше, то ошибка
растет по мере пути. Мало того: ваш разум воспримет всякий мои
ответ исключительно с прикладной точки, ибо иначе чем в образе
собственного креста вы смерть мыслить не можете, а это в свою
Очередь так извратит смысл моего ответа, что он тем самым
станет ложью. Будем же соблюдать пристойность и в
трансцендентальном. Яснее выразиться не могу -- и скажите мне
спасибо за увиливание. Вы догадываетесь, я полагаю, что тут
есть одна загвоздка в самой постановке вопроса, загвоздка,
которая, кстати сказать, страшнее самого страха смерти. Он у
вас, по-видимому, особенно силен, не так ли?
-- Да, Фальтер. Ужас, который я испытываю яри мысли о
своем будущем беспамятстве, равен только отвращению перед
умозрительным тленом моего тела.
-- Хорошо сказано. Вероятно, налицо и прочие симптомы этой
подлунной болезни? Тупой укол в сердце, вдруг среди ночи, как
мелькание дикой твари промеж домашних чувств и ручных мыслей:
ведь я когда-нибудь... Правда, это бывает у вас?
состязание, или добежала бы другая, не схваченная мной, в чем
не было бы никакого прока ввиду прекращения соперничества. Если
же вы спросите, какая из двух бежит скорее, то отвечу вам
вопросом же: что скорее бежит --сильное желание или сильная
боязнь? -- Думаю, что одинаково. -- То-то и оно. Ведь как же
получается в рассуждении человечинки,-- либо никак нельзя
выразит" то, что ожидает вас, т. е. нас, за смертью, и тогда
полное беспамятство исключается,-- ведь оно-то вполне доступно
нашему воображению,-- каждый из нас испытал полную тьму
крепкого сна; либо, наоборот,-- представить себе смерть можно,
и тогда, естественно, выбирает рассудок не вечную жизнь, т. е.
нечто само по себе неведомое, ни с чем земным несообразное, а
именно наиболее вероятное -- знакомую тьму. Ибо как же в самом
деле может человек, доверяющий своему рассудку, допустить, что,
скажем, некто мертвецки пьяный, умерший в крепком сне от
случайной внешней причины, то есть случайно лишившийся того,
чем, в сущности, он уже не обладал, как же это он приобретает
способность снова мыслить и чувствовать благодаря лишь
продлению, утверждению и усовершенствованию его неудачного
состояния? Поэтому, если бы вы у меня спросили даже только одно
-- известно ли мне по-человечески то, что находится за смертью,
то есть попытались бы предотвратить обреченное на нелепость
состязание двух противоположных, но, в сущности, одинаковых
представлений, из моего отрицания вы бы логически должны были
вывести, что ваша жизнь небытием не может кончиться, а из моего
утверждения вывели бы заключение обратное. И в том и в другом
случае, как видите, вы бы остались точно в таком же положении,
как были всегда, ибо сухое нет доказало бы вам, что я не более
вас знаю о данном предмете, а влажное да предложило бы вам
принять существование международных небес, в котором ваш
рассудок не может не сомневаться.
-- Вы просто увиливаете от прямого ответа, но позвольте
мне все-таки заметить, что в разговоре о смерти вы не отвечаете
мне : холодно.
-- Вот вы опять,-- вздохнул Фальтер.-- Но я же вам только
что объяснил, что всякий вывод следует кривизне мышления. Он
по-земному правилен, покуда вы остаетесь в области земных
величин, но когда вы пытаетесь забраться дальше, то ошибка
растет по мере пути. Мало того: ваш разум воспримет всякий мои
ответ исключительно с прикладной точки, ибо иначе чем в образе
собственного креста вы смерть мыслить не можете, а это в свою
Очередь так извратит смысл моего ответа, что он тем самым
станет ложью. Будем же соблюдать пристойность и в
трансцендентальном. Яснее выразиться не могу -- и скажите мне
спасибо за увиливание. Вы догадываетесь, я полагаю, что тут
есть одна загвоздка в самой постановке вопроса, загвоздка,
которая, кстати сказать, страшнее самого страха смерти. Он у
вас, по-видимому, особенно силен, не так ли?
-- Да, Фальтер. Ужас, который я испытываю яри мысли о
своем будущем беспамятстве, равен только отвращению перед
умозрительным тленом моего тела.
-- Хорошо сказано. Вероятно, налицо и прочие симптомы этой
подлунной болезни? Тупой укол в сердце, вдруг среди ночи, как
мелькание дикой твари промеж домашних чувств и ручных мыслей:
ведь я когда-нибудь... Правда, это бывает у вас?