всегда овладевает нами, когда
человек, нам дорогой, предается мечте, в которой нам нет места.
Зеркально-черные зрачки Ганина расширились, нежные, частые
ресницы придавали что-то пушистое, теплое его глазам, и
спокойная улыбка задумчивости чуть приподымала его верхнюю
губу, из-под которой белой полоской блестели ровные зубы.
Темные, густые брови, напоминавшие Кларе обрезки дорогого меха,
то сходились, то расступались, и на чистом лбу появлялись и
исчезали мягкие морщинки. Заметив, что Клара глядит на него, он
перемигнул ресницами, провел рукой по лицу и вспомнил, что
хотел ей сказать:
-- Да. Я уезжаю, и все прекратится. Вы так просто ей и
скажите: Ганин, мол, уезжает и просит не поминать его лихом.
Вот и все.
XI
В пятницу утром танцовщики разослали остальным четырем
жильцам такую записку: Ввиду того, что:
1. Господин Ганин нас покидает.
2. Господин Подтягин покидать собирается.
3. К господину Алферову завтра приезжает жена.
4. M-lle Кларе исполняется двадцать шесть лет.
И 5. Нижеподписавшиеся получили в сем городе ангажемент --
ввиду всего этого устраивается сегодня в десять часов пополудни
в номере шестого апреля -- празднество.
-- Гостеприимные юноши,-- усмехнулся Подтягин, выходя из
дома вместе с Ганиным, который взялся сопровождать его в
полицию.-- Куда это вы едете, Левушка? Далеко загнете? Да... Вы
-- вольная птица. Вот меня в юности мучило желанье
путешествовать, пожирать свет Божий. Осуществилось, нечего
сказать...
Он поежился от свежего весеннего ветра, поднял воротник
пальто, темно-серого, чистого, с большущими костяными
пуговицами. Он еще чувствовал в ногах сосущую слабость,
оставшуюся после припадка, но сегодня ему было как-то легко,
весело от мысли, что теперь-то уж наверное кончится возня с
паспортом, и он получит возможность хоть завтра уехать в Париж.
Громадное, багровое здание центрального полицейского
управления выходило сразу на четыре улицы; оно было построено в
грозном, но очень дурном готическом стиле, с тусклыми окнами, с
очень интересным двором, через который нельзя было проходить, и
с бесстрастным полицейским у главного портала. Стрелка на стене
указывала через улицу на мастерскую фотографа, где в двадцать
минут можно было получить свое жалкое изображение: полдюжины
одинаковых физиономий, из которых одна наклеивалась на желтый
лист паспорта, еще одна поступала в полицейский архив, а
остальные, вероятно, расходились по частным коллекциям
чиновников.
Подтягин и Ганин вошли в широкий серый коридор. У двери
паспортного отделенья стоял столик, и седой, в усах, чиновник
выдавал билетики с номерами, изредка, как школьный учитель,
поглядывая через очки на небольшую разноплеменную толпу.
-- Вам надо стать в очередь и взять номер,-- сказал Ганин.
-- Этого-то я и не делал,-- шепотом ответил старый поэт.--
Прямо проходил в дверь...
Получив через несколько минут билетик, он обрадовался,
стал еще больше похож на толстую морскую свинку.
В голой комнате, где за низкой перегородкой, в душной
волне солнца, сидели за своими столами чиновники, опять была
толпа, которая, казалось, только затем и пришла, чтобы во все
глаза смотреть на то, как эти угрюмые господа пишут.
Ганин протиснулся вперед, таща за рукав Подтягина, который
довер
человек, нам дорогой, предается мечте, в которой нам нет места.
Зеркально-черные зрачки Ганина расширились, нежные, частые
ресницы придавали что-то пушистое, теплое его глазам, и
спокойная улыбка задумчивости чуть приподымала его верхнюю
губу, из-под которой белой полоской блестели ровные зубы.
Темные, густые брови, напоминавшие Кларе обрезки дорогого меха,
то сходились, то расступались, и на чистом лбу появлялись и
исчезали мягкие морщинки. Заметив, что Клара глядит на него, он
перемигнул ресницами, провел рукой по лицу и вспомнил, что
хотел ей сказать:
-- Да. Я уезжаю, и все прекратится. Вы так просто ей и
скажите: Ганин, мол, уезжает и просит не поминать его лихом.
Вот и все.
XI
В пятницу утром танцовщики разослали остальным четырем
жильцам такую записку: Ввиду того, что:
1. Господин Ганин нас покидает.
2. Господин Подтягин покидать собирается.
3. К господину Алферову завтра приезжает жена.
4. M-lle Кларе исполняется двадцать шесть лет.
И 5. Нижеподписавшиеся получили в сем городе ангажемент --
ввиду всего этого устраивается сегодня в десять часов пополудни
в номере шестого апреля -- празднество.
-- Гостеприимные юноши,-- усмехнулся Подтягин, выходя из
дома вместе с Ганиным, который взялся сопровождать его в
полицию.-- Куда это вы едете, Левушка? Далеко загнете? Да... Вы
-- вольная птица. Вот меня в юности мучило желанье
путешествовать, пожирать свет Божий. Осуществилось, нечего
сказать...
Он поежился от свежего весеннего ветра, поднял воротник
пальто, темно-серого, чистого, с большущими костяными
пуговицами. Он еще чувствовал в ногах сосущую слабость,
оставшуюся после припадка, но сегодня ему было как-то легко,
весело от мысли, что теперь-то уж наверное кончится возня с
паспортом, и он получит возможность хоть завтра уехать в Париж.
Громадное, багровое здание центрального полицейского
управления выходило сразу на четыре улицы; оно было построено в
грозном, но очень дурном готическом стиле, с тусклыми окнами, с
очень интересным двором, через который нельзя было проходить, и
с бесстрастным полицейским у главного портала. Стрелка на стене
указывала через улицу на мастерскую фотографа, где в двадцать
минут можно было получить свое жалкое изображение: полдюжины
одинаковых физиономий, из которых одна наклеивалась на желтый
лист паспорта, еще одна поступала в полицейский архив, а
остальные, вероятно, расходились по частным коллекциям
чиновников.
Подтягин и Ганин вошли в широкий серый коридор. У двери
паспортного отделенья стоял столик, и седой, в усах, чиновник
выдавал билетики с номерами, изредка, как школьный учитель,
поглядывая через очки на небольшую разноплеменную толпу.
-- Вам надо стать в очередь и взять номер,-- сказал Ганин.
-- Этого-то я и не делал,-- шепотом ответил старый поэт.--
Прямо проходил в дверь...
Получив через несколько минут билетик, он обрадовался,
стал еще больше похож на толстую морскую свинку.
В голой комнате, где за низкой перегородкой, в душной
волне солнца, сидели за своими столами чиновники, опять была
толпа, которая, казалось, только затем и пришла, чтобы во все
глаза смотреть на то, как эти угрюмые господа пишут.
Ганин протиснулся вперед, таща за рукав Подтягина, который
довер