телефону, если начальница лагеря позвонила бы в их
отсутствие. Действительно, она позвонила, и несколько недель
спустя у нас с ней был случай вспомнить нашу приятную беседу. В
этот вторник Ло обедала у себя в комнате. Повздорив опять с
матерью, она с час прорыдала и теперь, как бывало и раньше, не
хотела явиться передо мной с заплаканными глазами: при особенно
нежном цвете лица, черты у нее после бурных слез расплывались,
припухали - и становились болезненно соблазнительными. Ее
ошибочное представление о моих эстетических предпочтениях
чрезвычайно огорчало меня, ибо я просто обожаю этот оттенок
Боттичеллиевой розовости, эту яркую кайму вдоль воспаленных губ,
эти мокрые, свалявшиеся ресницы, а кроме того, ее застенчивая
причуда меня, конечно, лишала многих возможностей под фальшивым
видом утешения...
Однако, дело обстояло не так просто, как я полагал. Когда
вечером мадам Гейз и я сидели в темноте на веранде
(грубиян-ветер потушил ее алые свечки), она с невеселым смешком
сказала: "Признаюсь, я объявила Лолите, что ее любимейший
Гумберт полностью одобряет лагерный проект, и вот она решила
закатить настоящий скандал под предлогом, что будто мы с вами
желаем отделаться от нее. Но настоящая причина в другом: я ей
сказала, что завтра мы с ней обменяем на что-нибудь поскромнее
некоторые слишком фасонистые ночные вещи, которые она заставила
меня ей купить. Моя капризница видит себя звездочкой экрана; я
же вижу в ней здорового, крепкого, но удивительно некрасивого
подростка. Вот это, я думаю, лежит в корне наших затруднений".
В среду мне удалось на несколько секунд залучить Лолиту: это
случилось на площадке лестницы, где, одетая в нательную фуфайку
и белые, запачканные сзади в зеленое, трусики, она рылась в
сундуке. Я произнес что-то намеренно дружеское и смешное, но она
всего лишь презрительно фыркнула, не глядя на меня. Окаянный,
умирающий Гумберт неуклюже погладил ее по копчику, и девчонка
ударила его, пребольно, одной из сапожных колодок покойного
господина Гейза. "Подлый предатель", сказала она, между тем как
я побрел вниз по лестнице, потирая плечо с видом большой обиды.
Она не соизволила обедать с Гумочкой и мамочкой: вымыла волосы и
легла в постель вместе со своими дурацкими книжонками; а в
четверг безстрастная мать повезла ее в лагерь "Ку".
Как писали авторы почище моего: "Читатель легко может
вообразить..." и так далее. Впрочем, я, пожалуй, подтолкну
пинком в зад это хваленое воображение. Я знал, что влюбился в
Лолиту навеки; но я знал и то, что она не навеки останется
Лолитой: 1-го января ей стукнет тринадцать лет. Года через два
она перестанет быть нимфеткой и превратится в "молодую девушку",
а там в "колледжгзрл" - т. е. "студентку" - гаже чего трудно
что-нибудь придумать. Слово "навеки" относилось только к моей
страсти, только к той Лолите, которая незыблемо отражалась в
моей крови. Лолиту же, подвздошные косточки которой еще не
раздались, Лолиту доступную сегодня моему осязанию и обонянию,
моему слуху и зрению, Лолиту резкоголосую и блестяще-русую, с
подровненными спереди и волнистыми с боков, а сзади локонами
свисающими волосами, Лолиту, у которой шейка была такая горячая
и липкая, а лексикончик такой вульгарный - "отвратно",
"превкусно", "первый сорт", "типчик", "дрипчик" - эту Лолиту,
мою Лоли
отсутствие. Действительно, она позвонила, и несколько недель
спустя у нас с ней был случай вспомнить нашу приятную беседу. В
этот вторник Ло обедала у себя в комнате. Повздорив опять с
матерью, она с час прорыдала и теперь, как бывало и раньше, не
хотела явиться передо мной с заплаканными глазами: при особенно
нежном цвете лица, черты у нее после бурных слез расплывались,
припухали - и становились болезненно соблазнительными. Ее
ошибочное представление о моих эстетических предпочтениях
чрезвычайно огорчало меня, ибо я просто обожаю этот оттенок
Боттичеллиевой розовости, эту яркую кайму вдоль воспаленных губ,
эти мокрые, свалявшиеся ресницы, а кроме того, ее застенчивая
причуда меня, конечно, лишала многих возможностей под фальшивым
видом утешения...
Однако, дело обстояло не так просто, как я полагал. Когда
вечером мадам Гейз и я сидели в темноте на веранде
(грубиян-ветер потушил ее алые свечки), она с невеселым смешком
сказала: "Признаюсь, я объявила Лолите, что ее любимейший
Гумберт полностью одобряет лагерный проект, и вот она решила
закатить настоящий скандал под предлогом, что будто мы с вами
желаем отделаться от нее. Но настоящая причина в другом: я ей
сказала, что завтра мы с ней обменяем на что-нибудь поскромнее
некоторые слишком фасонистые ночные вещи, которые она заставила
меня ей купить. Моя капризница видит себя звездочкой экрана; я
же вижу в ней здорового, крепкого, но удивительно некрасивого
подростка. Вот это, я думаю, лежит в корне наших затруднений".
В среду мне удалось на несколько секунд залучить Лолиту: это
случилось на площадке лестницы, где, одетая в нательную фуфайку
и белые, запачканные сзади в зеленое, трусики, она рылась в
сундуке. Я произнес что-то намеренно дружеское и смешное, но она
всего лишь презрительно фыркнула, не глядя на меня. Окаянный,
умирающий Гумберт неуклюже погладил ее по копчику, и девчонка
ударила его, пребольно, одной из сапожных колодок покойного
господина Гейза. "Подлый предатель", сказала она, между тем как
я побрел вниз по лестнице, потирая плечо с видом большой обиды.
Она не соизволила обедать с Гумочкой и мамочкой: вымыла волосы и
легла в постель вместе со своими дурацкими книжонками; а в
четверг безстрастная мать повезла ее в лагерь "Ку".
Как писали авторы почище моего: "Читатель легко может
вообразить..." и так далее. Впрочем, я, пожалуй, подтолкну
пинком в зад это хваленое воображение. Я знал, что влюбился в
Лолиту навеки; но я знал и то, что она не навеки останется
Лолитой: 1-го января ей стукнет тринадцать лет. Года через два
она перестанет быть нимфеткой и превратится в "молодую девушку",
а там в "колледжгзрл" - т. е. "студентку" - гаже чего трудно
что-нибудь придумать. Слово "навеки" относилось только к моей
страсти, только к той Лолите, которая незыблемо отражалась в
моей крови. Лолиту же, подвздошные косточки которой еще не
раздались, Лолиту доступную сегодня моему осязанию и обонянию,
моему слуху и зрению, Лолиту резкоголосую и блестяще-русую, с
подровненными спереди и волнистыми с боков, а сзади локонами
свисающими волосами, Лолиту, у которой шейка была такая горячая
и липкая, а лексикончик такой вульгарный - "отвратно",
"превкусно", "первый сорт", "типчик", "дрипчик" - эту Лолиту,
мою Лоли